Глава 1.
Всё началось с запаха. Не с помады на воротнике и не с поздних смс. С запаха дыма в её волосах. Не сигаретного. А как от костра, или камина.
«Ты где сегодня была?» — спросил я, обнимая Лену сзади, пока она мыла чашку на кухне.
Она вздрогнула, едва заметно. «А, заходила к Кате, у них на даче шашлыки жарили. Продуло меня у их печурки».
Катя – её подруга с института. Всё логично. Но почему-то не отпускало. Это был первый камешек, брошенный в стекло нашего брака. Стекло ещё не треснуло, но глухой звук от удара где-то внутри отдался.
Потом пошли «задержки на работе». Лена – дизайнер интерьеров, проекты бывали срочные. Но раньше она звонила, жаловалась, голосом уставшей, но живой. Теперь приходили сухие смс: «Задерживаюсь. Не жди ужина». Голос в трубке был ровным, словно заученным.
Я пытался говорить. «Лен, у нас всё в порядке?» — спрашивал я по ночам, глядя в потолок.
«Конечно, Саш. Просто вымоталась. Проект сложный». Она поворачивалась ко мне спиной, её плечи были напряжены, как струны.
Предательство – оно ведь не всегда начинается с постели чужой. Оно начинается с пустоты в своей. С расстояния в пять сантиметров между двумя телами под одним одеялом, которое становится непроходимой пропастью.
Однажды я заехал к ней в офис без предупреждения, с кофе и круассаном. Секретарша покровительственно улыбнулась: «А Лена Васильевна сегодня на объекте. У клиента».
«По какому адресу?» — спросил я, и улыбка у девушки померкла.
«Ой, я без записной книжки… Не помню».
Я вышел, оставив кофе на её столе. В горле стоял ком. Я сел в машину и просто бил кулаком по рулю, пока не заболела рука. Иррациональная, животная ярость смешивалась с леденящим страхом. Что-то было не так. А я, как дурак, готов был винить себя: меньше внимания уделял, увлекся своим новым автосервисом, зациклился на проблемах.
Решил проверить. Подлый, гадкий шаг. Я никогда не считал себя тем, кто будет рыться в телефоне жены. Но трещина росла, и сквозь неё задувал такой ветер одиночества, что я больше не мог.
Дождался, когда она заснет. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит её. Взял её телефон в ванную, включил воду. Пин-код – день нашего знакомства. Хотя бы это.
Сообщений с неизвестных номеров не было. Чисто. Слишком чисто. Зато нашёл приложение для такси. И там история поездок. За последний месяц – десяток поездок на один и тот же адрес: тихий центр, улица Гоголя, 16. И не днём. А вечерами. Иногда до полуночи, а то и позже.
Я запомнил адрес. И на следующий день, отправив Лену смской «Крутой заказ пришёл, буду ночевать в гараже», отправился туда.
Глава 2
Улица Гоголя, 16 – старый, покосившийся особняк, бывший купеческий дом. Не жилой. На табличке у входа: «Художественная мастерская «Архипелаг».
Мастерская? Лена не рисовала со времён университета. Что она могла делать здесь по ночам?
Я припарковался в переулке и стал ждать. Час. Два. Я представлял, как она выйдет оттуда с каким-нибудь длинноволосым типом в берете, они будут смеяться, целоваться… От этих мыслей меня тошнило.
Но реальность оказалась иной. Лена вышла одна. Около десяти вечера. Она вышла не привычной лёгкой походкой, а медленно, устало волоча ноги. Она села на лавочку у входа, достала сигарету (она бросила курить пять лет назад!) и закурила с таким видом глубокого, беспросветного отчаяния, что у меня сжалось сердце. Потом она уткнулась лицом в ладони, и её плечи задрожали. Она плакала. Тихо, горько. Так, как не позволяла себе плакать при мне уже очень давно.
Во мне боролись два чувства: жгучая ревность и дикое желание выскочить из машины, обнять её и спросить: «Что с тобой?» Но что-то удержало. Этот сокрушающий вид горя был непохож на драму романа. Там было что-то другое.
Я проследил за ней до дома, дал ей зайти, а потом, сжав зубы, подошёл к двери мастерской. Нажал на звонок. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, в заляпанном краской фартуке, с умными, усталыми глазами.
— Вам чего? — буркнул он.
— Лена… Лена Васильева здесь работает? — выпалил я.
Он пристально меня осмотрел.
— Вы кто?
— Я её муж.
Его лицо изменилось. В нём появилось что-то вроде жалости. О, нет. Только не жалость.
— Заходите, — неожиданно сказал он.
Глава 3.
Мастерская была огромной, заставленной холстами, гипсовыми фигурами и пахла краской, скипидаром и пылью. И дымом от печки-буржуйки в углу. Вот откуда запах.
На мольберте, накрытый тканью, стоял большой портрет. Старик молча сдернул покрывало.
Я отшатнулся. На холсте была она. Моя Лена. Но такая, какой я не видел её никогда. Нагая, сидящая на том же табурете, что стоял в центре комнаты. Не в эротичной позе, а скорчившаяся, обхватившая колени руками. Лицо её было обращено к зрителю, а в глазах стоял такой ужас, такая бездонная боль и стыд, что мне стало физически плохо. Это был крик души, выплеснутый на холст.
— Зачем? — хрипло спросил я. — Кто вы?
— Я Пётр Сергеевич. Преподавал у Лены в институте. Она была моей лучшей студенткой, — он закурил, глядя на портрет. — Месяц назад она нашла меня. Сказала, что задыхается. Что ей нужно вытащить это из себя, иначе сойдёт с ума. Рисуем мы по вечерам, потому что днём у неё работа, а у меня другие ученики.
— «Это»? Что «это»? — моё сердце бешено колотилось.
— Спросите у неё, — сухо сказал он. — Я не имею права. Искусство – это исповедь. Моя задача – помочь ей это выразить. Она пишет не портрет. Она пишет свою боль.
Я молча вышел на улицу. В голове был хаос. Что за боль? Откуда? Мы прожили вместе десять лет! Какие тайны могут быть? Всё было хорошо. Нет, не хорошо. Спокойно. Уютно. Как я думал.
Когда я вернулся домой, свет в спальне был выключен. Лена притворялась спящей. Я лёг рядом, глядя в темноту. Предательство было. Но не то, которое я рисовал в своём воображении. Она предала меня не с другим мужчиной. Она уходила в свою бездну, не взяв меня за руку. Она доверила свою наготу, свою боль чужому человеку, пусть и старому учителю, но не мне. Мне, который спал с ней бок о бок десять лет. Почему?
Глава 4.
Я не выдержал на следующий же день. Утром, за завтраком, я положил перед ней распечатанную карту с поездками на такси. Её лицо побелело.
— Я был там, Лена. Видел портрет.
Она не стала ничего отрицать. Не стала кричать. Она просто опустила голову, и слёзы закапали прямо в тарелку с омлетом.
— Прости, — прошептала она. — Я не хотела тебя в это втягивать.
— В ЧТО, Лена?! — закричал я, впервые за много лет повысив на неё голос. — Втянуть в ЧТО? Я твой муж! Ты мне доверяешь или нет?
— Я боялась, что ты перестанешь смотреть на меня как на жену. Увидишь во мне только это.
И она рассказала. Медленно, с долгими паузами, сжимая и разжимая пальцы. Историю, которая случилась за год до нашей встречи. Её, молодую практикантку, один из заказчиков, влиятельный и грубый мужчина, пригласил «обсудить проект» в ресторан, а потом, в его квартире… Он не стал применять силу. Он применял давление, угрозы испортить карьеру, психологическое насилие. Она, запуганная, молодая, не нашла в себе сил дать отпор. Это был не изнасиловае в классическом смысле. Это было грязно, унизительно и сломало её изнутри.
— Я будто разделилась надвое, — говорила она, не глядя на меня. — Одна Лена – та, что встретила тебя, вышла замуж, пытается жить. А другая… та, грязная, испуганная девчонка, осталась там, в той квартире. И она всё время со мной. Особенно когда ты меня обнимаешь. Иногда я вспоминаю его руки, его запах, и мне становится физически плохо. Я отстранялась, Саш. Не потому что ты мне не нравишься. А потому что моё тело до сих пор помнит тот ужас. Я ненавижу его. И ненавижу себя за свою слабость.
Я слушал, и мир рушился. Не из-за ревности. А из-за осознания, что десять лет я жил с призраком. Десять лет она носила в себе эту рану и скрывала её от меня, боясь моей реакции. Боясь, что я увижу в ней жертву, а не женщину. И этот старик-художник, Пётр Сергеевич, оказался тем, кому она смогла это доверить. Потому что он был вне нашей жизни. Потому что через искусство она могла выплеснуть то, что не могла сказать словами.
— Почему не мне? — спросил я, и голос мой срывался. — Я же люблю тебя.
— Я боялась, что твоя любовь превратится в жалость. В желание «спасать» меня. А я не хотела быть проектом по спасению в твоей жизни, Саша. Я хотела быть просто твоей женой. Равной. Сильной. А я не сильная.
В этот момент я понял всю глубину её предательства. Она украла у нас возможность быть настоящими. Она украла моё право помочь ей, поддержать. Она решила сама нести этот крест, обманывая меня каждый день улыбкой и словами «всё хорошо». Это было предательство нашего союза, самого его смысла – быть друг для друга опорой.
Глава 5
Наступили самые трудные дни. Говорят, правда освобождает. Но сначала она ранит, режет по живому. Мы жили как два призрака в одной квартире. Я не мог прикоснуться к ней – боялся, что её снова передёрнет от воспоминаний. Она смотрела на меня виноватыми глазами, полными надежды, которую она боялась проявить.
Я был в ярости. На того человека, имя которого она так и не назвала. На Петра Сергеевича, который знал её тайну раньше меня. На неё – за её молчание. На себя – за то, что не увидел, не почувствовал.
Однажды ночью я не выдержал. Вышел на балкон. Холодный воздух обжигал лёгкие. Я думал о разводе. О бегстве. Мне было больно, обидно и… стыдно за свои мысли о побеге. Разве я не клялся быть с ней и в горе, и в радости? Но это горе было до меня. И я не знал, как с ним жить.
За моей спиной скрипнула дверь. Лена вышла, закутавшись в халат.
— Я уйду, если хочешь, — тихо сказала она. — Я всё понимаю. Я разрушила всё.
Я обернулся. На её лице в лунном свете не было и следа той женщины с портрета. Была только моя Лена. Напуганная и бесконечно уставшая.
И в этот момент я сделал выбор. Не умом, а всем нутром. Я не мог уйти. Потому что её предательство родилось не из злого умысла, а из боли и страха. Потому что десять лет хорошей жизни не могли быть ложью. И потому что я её всё ещё любил. Но любовь теперь должна была быть другой. Не такой, как раньше – лёгкой, привычной. А тяжёлой, сознательной работой.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал я хрипло. — Но ты должна пообещать мне одно. Никогда больше. Никогда не скрывать от меня такую боль. Мы либо вместе, либо нет. Третьего не дано.
Она кивнула, не в силах говорить, и разрыдалась. На этот раз я обнял её. Она напряглась на секунду, потом обмякла и вцепилась в меня, как тонущая.
Мы начали всё с чистого листа. Сложно, мучительно. Она продолжила ходить на сеансы к Петру Сергеевичу, но теперь я знал. Иногда я заезжал за ней, заходил внутрь, пил с ним чай. Он оказался мудрым старикашкой. Портрет был закончен. Лена сказала, что сожгла его в той самой буржуйке. Выжгла боль огнём.
Мы пошли к психологу. Вместе. Учились заново разговаривать. Доверять. Прикасаться друг к другу без груза прошлого.
Это не сказка со счастливым концом «и жили они долго и счастливо». Шрамы остались. Доверие, разбитое вдребезги, склеивается медленно, и трещины всегда будут видны при ярком свете.
Но мы учимся. Она учится не бояться быть слабой со мной. Я учусь не видеть в ней только жертву, а видеть сильную женщину, которая вынесла ад в одиночку и теперь готова позволить мне быть рядом.
Иногда ночью она просыпается от кошмаров. И я уже не притворяюсь спящим. Я обнимаю её и говорю: «Я здесь. Это я. Саша». И она постепенно перестаёт дрожать.
Предательство жены оказалось не концом нашей любви, а страшным, болезненным испытанием. Мы могли его не пройти. Но мы выбрали идти дальше. Не потому что легко. А потому что наши жизни уже были сплетены в одну. И эту связь, даже порванную и перевязанную узлами, мы не смогли разорвать окончательно. В ней всё ещё была любовь. Просто другая. Более взрослая и более настоящая.