Лето прошло, оставив после себя лишь легкий привкус спелых ягод и теплое дыхание солнечных дней. Осень пролетела, раскрасив мир в золотые и багряные краски, а затем уступила место холодному дыханию зимы. Декабрь постучался в двери, принеся с собой морозный воздух и белоснежное кружево инея. В доме Мироновых жизнь текла своим чередом. Иван работал, вечерами ходил в вечернюю школу, раз в неделю ездил в район на курсы трактористов. Девчонки ходили в школу. Дора понемногу учила их женским хозяйским премудростям. Она знала, что в жизни пригодится не только умение читать и писать, но и умение вести дом. Теперь девочки уже сами могли приготовить что-нибудь нехитрое, подоить козу и корову, прополоть грядки, постирать свои платьишки и Ивановы рубахи, навести идеальный порядок в доме. С приходом зимы она стала учить их рукоделию: вышивать, вязать, прясть пряжу. «Жалко, шить не умею, — сокрушалась женщина, — а то бы и этому вас научила. Вон, машинка тётки Нюры без дела стоит. Ну да ничего, говорят, в школе уроки домоводства будут, учительница новая из города приехала, вот она вас этому и научит».
Зима в этом году выдалась снежной. По утрам сельчане с трудом пробивались к сараям, чтобы накормить скотину. Вечерами Дора, придя со свинарника, управлялась по хозяйству, потом кормила мужа и сына, убирала со стола и достав из сундука старенькие пяльцы шла к Мироновым. Учила девочек вышивать крестиком и гладью незатейливые узоры. Сначала у них получалось коряво, но с каждым вечером мастерство росло, и вот уже на белом холсте распускались целые букеты, и яркие птицы садились на ветки.
Год прошёл с тех пор, как Евграф Миронов, старый кряжистый мужик, нашёл свою смерть ночью на ферме. Год, полный догадок и невысказанных обвинений, но убийцы так и не были найдены. Дело заглохло, как осенний костёр, оставив после себя лишь едкий дым недоверия и горечи. Антип, который год назад ходил по Иловке, озираясь, словно загнанный зверь, теперь совсем успокоился. Его плечи расправились, взгляд стал тверже, и он больше не шарахался от каждой тени. Единственное, что выводило его из равновесия, были встречи с внуками Евграфа. Стоило ему увидеть их где-нибудь на улице, как лицо Антипа темнело, а губы сжимались в тонкую нить. Он отворачивался, стараясь не смотреть на них, но каждый раз чувствовал, как внутри него поднимается волна лютой, необъяснимой ненависти. «У, чёртово племя, — шипел он едва слышно, когда в очередной раз приходилось столкнуться с Иваном, который вырос за этот год на целую голову, став ещё больше похожим на своего отца. — Растут как сорняк в огороде, ничем их из Иловки не выведешь». Антип не мог понять, почему именно они, дети Василия, внуки Евграфа, вызывали в нём такую ярость. Ведь это не они свели его с убийцами старика. Это не они были виноваты в его собственных несчастьях, в той ненависти, зависти, что разъедала его изнутри. Но каждый раз, глядя на их лица, видел напоминание о том преступлении, в котором был замешан. Он надеялся, что после похорон Евграфа детей отправят куда подальше, в приют. Чтобы глаза не мозолили, чтобы не напоминали о том, что произошло. «Так нет же, — злобно думал Антип, сжимая кулаки. — Нашёлся благодетель, Петька Ковалёв, со своей дурой, приютили оборванцев». Он видел, как Иван до изнеможения работает в поле, чтобы содержать семью. Видел, как девки, Катька с Натахой, бегали по двору, смеясь и играя. И каждый раз эта картина вызывала в нём приступ глухой злобы. «Живут, — думал он, глядя на них. — Живут, как ни в чём не бывало». Иван, в свою очередь, сталкиваясь с Зориным на улице и ловя на себе пристальный взгляд Антипа, чувствовал какую-то тревогу. Он не понимал, чем это вызвано, но ему казалось – добра от этого человека ждать не стоит. Однажды спросил Ковалёва:
— Дядь Петь, а чего это Антип такой злой, мне кажется, он за что-то меня ненавидит?
— Да чёрт его поймёт, — пожал плечами Пётр, — он не наш, не иловский. Родственники его тут жили, вот он и пришёл к ним, в конце тридцать третьего, кажется. Говорил, что в родной деревне вся его родня от голода вымерла. Худой был, оборванный. Те его приютили, потом женили на Меланье. Так он тут и прижился. А злой, может, от того, что в жизни нахлебался, в войну вон, без руки остался. Жизнь она, Вань, не мёд, сам знаешь. Знал бы тогда Пётр, что на самом деле скрывается за угрюмостью и злостью Зорина, не рассуждал бы так. Иван задумался над словами Петра. Может, и правда жизнь поломала Антипа. Но что-то подсказывало ему, что дело не только в этом. Взгляд Зорина был слишком злобным, слишком ненавидящим.
Шли дни, зима продолжала хозяйничать в Иловке. Мороз крепчал, снега наметало всё больше. Однажды в правление колхоза приехал участковый. Он вошёл в кабинет председателя колхоза, снял шинель и повесил на гвоздь, вбитый в стену.
— С чем пожаловал, Дмитрич, — спросил его Гладков, — ты ведь просто так не приезжаешь?
— С плохими вестями, — прикладывая руки к тёплым бокам печки, ответил Тёткин, — в районе снова кражи на фермах пошли. В соседней с вами Ольговке двух коров увели, в Думчем пять бидонов молока с молоканки стащили и двух телят. Похоже, те же люди, что в прошлом году у вас поработали. Ты сторожей на ферму и скотный двор добавь. По одному пускай не сторожат. Помнишь, чем прошлой зимой у вас всё закончилось?
Гладков помрачнел. Прошлогодняя смерть Евграфа до сих пор стояла у него перед глазами.
— Помню, Дмитрич, как не помнить, — вздохнул он, — сегодня же дам распоряжение, усилим охрану. Мужиков попрошу, думаю никто не откажется. Вот сколько ещё такое терпеть? После войны недобитки эти из всех щелей повылазили. Работать не хотят, как клещи присосались и пьют кровь из людей. Когда вы их только переловите, проклятых?
Тёткин кивнул, соглашаясь с Гладковым. Он понимал его возмущение. Сам уже устал гоняться за ворами и бандитами. Послевоенное время было тяжелым, криминал процветал. Голод, нищета толкали людей на преступления. Он посидел ещё немного, согреваясь у печки, и засобирался в обратный путь.
— Ты только сильно не распространяйся про кражи, — предупредил он Захара Петровича, — и о том, что это могут быть прошлогодние гастроли, тоже не говори. Нечего народ пугать и баламутить. Скажи просто, пришла разнарядка из района усилить охрану ферм и скотных дворов в связи с участившимися нападениями волков на животных. И это в самом деле правда, за волами тоже следите.
Гладков нахмурил брови, провожая взглядом участкового. Волки, конечно, тоже были проблемой, но он прекрасно понимал, что Тёткин имел в виду совсем другое. Вернувшись к своим делам, председатель долго не мог сосредоточиться. Мысли путались, тревога не покидала. Он не хотел повторения прошлогодней трагедии. Евграф был надежным человеком, отличным сторожем. Кто бы мог подумать, что его жизнь оборвётся так нелепо и жестоко. Помнил, как после смерти Евграфа Миронова вся деревня жила в страхе и подозрениях. Снова поднимать эту волну не хотелось. Но и рисковать колхозным добром не мог. Поэтому вечером, собрав мужиков в правлении, осторожно изложил ситуацию. Сказал об участившихся случаях нападения волков, о необходимости усилить охрану. Мужики, конечно, повздыхали, но возражать не стали. Понимали – дело нужное. Решили дежурить по двое, посменно. Антипа тоже поставили на дежурство в паре с Демьяном Сиротиным. Собираясь вечером на ферму, он наказал Меланье:
— Скотину в хлеву не забудь проведать. Гладков говорит, волчишки озоровать стали. А то я колхозную караулить буду, а свою перережут, пока ты толстомясая дрыхнешь.
Меланья огрызнулась в ответ, но спорить не стала. Знала – лучше не перечить Антипу в таком настроении. Сама боялась волков, хоть и видела их вблизи всего пару раз в жизни. Но слухи ходили разные, особенно после того, как в соседней деревне волки задрали теленка прямо во дворе. В этот вечер Антип был особенно угрюм. Шёл по заснеженной дороге, злобно поглядывая по сторонам. У ворот фермы его уже поджидал Демьян.
— Долго собираешься, — высказал Сиротин своё недовольство, — я уже полчаса тебя тут дожидаюсь.
Антип промолчал, лишь скрипнул зубами. Они молча взяли фонари и обошли ферму по периметру. Всё было тихо, лишь ветер завывал в щелях старых построек. От скуки Демьян попытался завести разговор с Зориным.
— Антип, а тебе где воевать приходилось? — спросил он.
— А тебе какое до этого дело? — насторожился тот.
— Да так, просто, может, в одних краях бывать довелось. Я, например, под Курском был, под Прохоровкой. Ох, и бои там были, земля и небо горели. Не бывал там?
— Нет, не бывал, в другом месте воевал, — ответил Антип.
Демьян замолчал, чувствуя нежелание собеседника продолжать разговор. Они ещё раз обошли ферму, проверили замки, заглянули в коровник. Всё было спокойно. Устроившись в сторожке у печки, Демьян достал из кармана кисет с табаком и стал скручивать самокрутку. Закурил, выпустив клубы дыма в воздух. Антип сидел молча, уставившись в одну точку. Его мысли были далеко отсюда, в тёмных закоулках прошлого.