Антип сидел и думал: «С чего это вдруг Демьян стал расспрашивать, где ему воевать довелось? Неспроста всё это, ох, неспроста. Осторожным надо быть с этим передовиком». Он прищурил свои маленькие, глубоко посаженные глаза. В памяти всплывали лица, лица людей, которых он водил к немцам на допрос, искажённые ненавистью и презрением к нему. Он видел их глаза, полные боли и отчаяния, но ещё больше – в них горел огонь ненависти к таким немецким холуям как он. Помнил, как они смотрели на него, как на палача, как на того, кто продал свою душу за возможность выжить, за возможность смотреть, как другие страдают. Но он не был палачом. Он был исполнителем. Он делал то, что ему приказывали. Он просто хотел вернуть себе то, что когда-то отняла Советская власть: землю, дом, сытую спокойную жизнь — всё то, что у него отобрали, оставив ни с чем. И когда немцы пришли, он увидел в этом шанс. Шанс на возмездие, шанс на восстановление справедливости, как он её понимал. Он не испытывал удовольствия от страданий других. Нет. Он просто выполнял приказы. Он был винтиком в большой машине, которая, как ему казалось, боролась за правое дело, за его дело. Он видел, как другие, такие же, как он, шли на сотрудничество, и думал, что это единственно верный путь, путь к возвращению утраченного. Антип вздохнул. Воспоминания, словно старые, ржавые гвозди, впивались в его сознание. Забыть, вычеркнуть из памяти не получалось. Слишком глубоко засели. Он достал из кармана кисет, скрутил цигарку. Дым обжёг лёгкие, но немного успокоил. Война закончилась, немцев нет — как турнули этих горе освободителей в сорок третьем под Прохоровкой, так и покатились они до своего Берлина без оглядки. А он сумел выжить в этом аду и живёт. И в том, что было, не раскаивается, не чувствует вины. Просто хочет, чтобы его оставили в покое. Антип отвернулся к окну, за которым простиралась равнина, покрытая снегом. Холод проникал в щели старой сторожки, заставляя его дрожать не только от озноба, но и от воспоминаний. Он пытался убедить себя, что прошлое не имеет власти над настоящим. Но прошлое, как цепкий зверь, держало его мёртвой хваткой. «Демьян… Что ему надо? Неужели что-то знает?» Антип затянулся ещё раз. Он помнил, как после госпиталя вернулся сюда, в Иловку, к Меланье. Жил и боялся каждого встречного, ждал ареста, суда, расплаты. Но время шло, страх притуплялся. Жизнь налаживалась, хоть и медленно. Никто его ни в чём не подозревал, и он поверил в то, что всё осталось там, в лихие военные годы. Потом появились эти двое, Сергун с Михеем, напомнили ему о службе полицаем, втянули в свои бандитские дела. И страх разоблачения, липкий, подавляющий волю, вернулся снова.
Антип потушил цигарку, бросив окурок в печку.
— Ну что, — обратился он к Демьяну, — обходом сейчас пойдём или немного погодя?
— Пойдём, — ответил Сиротин, — слышишь, собаки разбрехались, может на волков. Надо проверить, обойти ферму.
Антип кивнул, натягивая на голову видавшую виды шапку-ушанку. Он старался не смотреть Демьяну в глаза, чувствуя на себе его внимательный, изучающий взгляд.
Они вышли из сторожки. Морозный снег заскрипел под ногами. Ветер пронизывал насквозь, заставляя идти быстрее. Собаки лаяли, не умолкая, их голоса разносились по морозному воздуху. Зорин шёл, стараясь не смотреть на Демьяна, чувствуя его взгляд на себе.
Обошли ферму, проверили замки. Ни волков, ни кого другого не было. Собаки, успокоившись, перестали лаять.
— Может, лиса по деревне шастала, — проговорил Антип, — их жуть сколько развелось, вот собаки и гавкали.
— Да, скорее всего, — согласился с ним Демьян.
Они вернулись в сторожку, до утра всё было спокойно, отдежурив свою смену, разошлись по домам. Меланья встретила его во дворе. Вошли в дом, она помогла снять тулуп. Антип молча прошёл в горницу, присел к столу на лавку. Усталость валила с ног, но разговор с Демьяном не выходил из головы. Заметив угрюмость мужа, Меланья спросила:
— Что-то ты сегодня не в духе, — проговорила она, ставя перед ним тарелку горячего борща, — случилось чего? Никак волки на ферму наведались? Собаки по улице полночи брехали. Я два раза выходила, животину наглядала.
— Ничего не случилось, — отмахнулся Антип, принимаясь за еду. Он ни с кем не мог поделится своей тревогой, даже с женой. Для Меланьи, он честно воевал, и даже руку потерял на войне.
Поев, он прилёг на кровать, закрыв глаза. Но сон не шёл. В голове опять всплывали воспоминания, и лица, лица… И Сиротин со своими вопросами, как назойливая муха, не давал покоя. «Надо быть осторожнее», – твердил он себе, пытаясь уснуть.
Пролетел февраль, за ним март, и однажды апрельским солнечным утром Иловку всколыхнула страшная новость. Антипа Зорина арестовали. Пришли за ним ранним утром, когда рассвет едва заглянул в окна. Спросонья он даже сначала понять ничего не мог, только глазами хлопал на двух милиционеров и Гладкова. Меланья металась по избе, причитая и голося, но никто не обращал на неё внимания. Перепуганные дети сидели на своих кроватях, тараща сонные глазёнки на происходящее. Антипа вывели во двор, где стояла запряжённая лошадь с телегой. Соседи, привлечённые шумом, выглядывали из окон, с любопытством и страхом наблюдая за происходящим. Зорин окинул взглядом свой дом, двор, сарай — всё, что успел нажить за эти годы, и Меланью, стоящую на крыльце, ссутулившуюся, постаревшую в одно мгновение. Его посадили на телегу, и подвода тронулась, увозя в неизвестность. В голове роились мысли: «Как это случилось? Кто его выдал?»
А вышло всё до банальности просто. Сергун с Михеем, обокрав очередную ферму, отправили на рынок, чтобы сбыть награбленное, любовницу Сергуна, Евдокию Мелихову, которую все больше знали как «Дунька, не проходи мимо». Там на неё и обратил внимание местный постовой, когда она торговала молоком и мясом. В отделении, бабёнка сильно перетрухнув, выложила всё, что знала о Сергуне.
— Товарищ начальник, — била она себя в грудь кулачком, — я знать-то не знала, что это краденое. Сергей говорил, что у него своё хозяйство, большое. Попросил помочь продать излишки, говорил, мать больная, ей лекарства нужны.
Следователь, майор Ушаков, уцепился за эту ниточку. Вытащил из Дуньки адрес, где живёт Сергей Шапошников.
— Дык в соседнем районе он проживает, — отвечала перепуганная любовница.
Шапошникова взяли быстро. Он, когда понял, что отвертеться не получиться, сдал и Михея с Зориным, и остальных членов банды. Они там подобрались один другого лучше: уголовники, и как Зорин, бывшие полицаи.
Антип сидел в камере предварительного заключения. Холодные каменные стены давили, словно надгробные плиты. Он не мог поверить, что всё так обернулось, ведь почти уверовал, что прошлое забыто, что он стал обычным человеком. Но оно настигло его, как тень, от которой невозможно убежать. На допросах молчал, отрицал все обвинения, говорил, что оговорили, что стал жертвой обстоятельств. Сергун с Михеем, наоборот, не молчали, а валили всё на Зорина, дескать, это он и ферму ограбить предложил, и сторожа Евграфа Миронова зарезал. Рассказали и о его службе у немцев.
Ушаков отправил запросы в те места, где он воевал, а потом перебежал к немцам.
Через месяц пришли ответы. Подтвердилось всё: и служба в полиции, и участие в расстрелах пленных и мирных жителей, и зверства, которые творили полицаи. Нашлись и живые свидетели, из тех мест. В камере его соседями были такие же, как и он сам: воры, убийцы, предатели. С ними он делил свой скудный паёк, с ними коротал долгие бессонные ночи. Каждый из них рассказывал свою историю, пытаясь оправдать себя в собственных глазах. Но Антип молчал. Он не хотел говорить о своём прошлом. Один раз ему разрешили свидание с женой. Меланья вошла в комнату свиданий бледная и испуганная. Вцепилась в Антипову руку, словно боясь, что он сейчас исчезнет. Заплакала, причитая:
—За что тебя, Антип? За что?
Он молчал, опустив взгляд. Так они и сидели друг напротив друга — когда-то родные люди, а теперь словно чужие, точно и не связывали их общие дети, семья.
В самом конце свидания он наклонился к ней и тихо шепнул, так чтобы не услышал конвоир:
— В сарае, где лошадь, под половицей, там, где солома, найдёшь. А дальше сама думай, что делать.
Через полгода состоялся суд. Доказательств вины всей банды и самого Антипа, было предостаточно. Свидетельские показания, документы, протоколы допросов – всё говорило против него. Он стоял перед судьями осунувшийся, постаревший. Приговор был суров: высшая мера наказания – расстрел. Он слушал приговор, не выражая никаких эмоций. После суда его вновь поместили в камеру. Но теперь это была камера смертников. Здесь он ждал своей участи. Ночи стали ещё более длинными и мучительными. Мысли, словно клубок змей, переплетались в его голове. Страх смерти сковывал тело. Он не молился, не просил прощения. В душе не было раскаяния, только пустота. И вот однажды за ним пришли. Он шёл, пошатываясь, словно пьяный. Страх парализовал волю, лишил сил. Его вывели во двор тюрьмы. Антип взглянул в небо — серое и хмурое небо, предвещающее ему неминуемую гибель. Его поставили к стене, перед которой стояли солдаты с винтовками. Раздалась команда, Антип закрыл глаза. В последний миг перед смертью, он вдруг вспомнил детство: дом, мать, отца, речку, в которой ловил рыбу. Как всё это было давно, как будто в другой жизни. Раздался залп. Антип почувствовал резкую боль в груди, и упал. Всё исчезло, осталась только тьма.
Меланья, вернувшись в Иловку после свидания с Антипом, нашла в сарае под половицей жестяную банку. Там лежали деньги, золотые монеты, украшения. Через неделю, заколотив домишко и забрав детей, она исчезла из Иловки, и никто не знал, куда уехала жена полицая Зорина.
(Продолжение следует)