Дарья Десса. Авторские рассказы
Чайка на пересменке
Утро выдалось настолько питерским, что хоть открытку делай и подпись ставь: «С любовью из города на Неве, где даже снег мокрый». Серое всё, низкое, липкое, простывшее. Ветер гонит снежинки размером с монетку, но редко-редко, как будто у него бюджетный кризис. Фары нашей «Скорой помощи» режут эту полутуманную кашу метров на десять, дальше – «молоко». Обычное туманное сырое хмурево с привкусом выхлопных газов.
Мы с напарником возвращались с последнего вызова. Вообще-то в нашей среде принято говорить «крайнего», но мне дорога к раю пока ни к чему, а вот по следам я еще похожу. До этого у нас было несколько тривиальных случаев. Предыдущий гражданин «упал с табуретки, потому что очень хотел достать до верхней полки». Ночь такая сегодня, что ли? Почему-то всем хочется собраться куда-нибудь повыше. Хорошо еще, что выходы на чердаки закрыты замками, а то бы обнаружилась парочка летунов.
Говорить уже не хотелось. Я просто сидела впереди, привалившись к стеклу, и думала, что кофе в термосе кончился ещё на третьем вызове, до базы ещё минут двадцать, и там, понятное дело, никто меня горяченьким не побалует. У нас, как говорится, каждый сам за себя.
Светофор на перекрёстке мигнул красным. Дима (водитель, он же наш вечный оптимист) выключил «крякалку» заранее и теперь просто катился накатом, как будто машина сама знала дорогу домой. Выжил сцепление, отпустил педаль газа и ехал себе потихоньку в ожидании, когда «Газель» сама становится. Так и произошло буквально за пару метров до светофора.
И тут я краем глаза вижу мальчишку. Лет двенадцать, может тринадцать. На спине рюкзак, синий полиэтиленовый мешок со сменкой болтается на локте – классика «мама собрала, теперь сам тащи». Идёт бодро, уже почти взрослой походкой: плечи назад, подбородок чуть вверх, будто он уже решил, что этот город его не сломает. Это он еще «Белые ночи» Достоевского не читал. «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!» – вспоминаются строки.
Тут я вижу над пацаном что-то белое и крупное летит. Траектория его понятна сразу. В голове за долю секунды просчитывается худший вариант: ледяная глыба с крыши, килограмм пять-шесть, высота падения метров двенадцать, скорость при ударе – как из пушки. Темя. Сотрясение минимум, перелом свода черепа максимум, внутричерепное кровоизлияние, мы стоим здесь до вечера, потом экспертиза, потом «А почему не успели довезти до реанимации.», потом опять без премии до лета.
Я уже рывком сую левую руку в карман за перчатками, правой хватаюсь за ручку двери. Сердце колотится так, будто сама сейчас с крыши падаю. Мне очень хочется спасти несчастного мальчишку, хотя понимаю, что могу не успеть. И тут загорается зелёный. Дима плавно трогается. Я сижу сжатая, как пружина, готовая выскочить наружу, но уже понимаю – опоздала на мгновение.
Дальше начинается чистое кино. То, что я приняла за лёд, вдруг расширяется в две стороны. Нечто белое превращается в огромные с черными каемками крылья. Посредине тушка с лапками и клювом, и она приземляется пацану прямо на макушку. Мягко, почти ласково, как кошка, которая решила, что этот диван теперь её.
Мальчишка идёт дальше. Не ускоряется, не замедляется. Просто идёт. На голове – взрослая серебристая чайка килограмма два весом. Крылья сложены, взгляд вниз – спокойный, оценивающий, типа «Ну и что ты сделаешь, мелкий? А мне здесь нормально сидеть».
Мы едем почти вплотную, окна открыты (печка опять барахлит, классика января, и не отключается, создавая в салоне тропики). Слышу короткое птичье «кээээх» – такое вежливо-угрожающее, как будто она говорит: «Ты, пацан, меня, конечно, извини, но мне летать стало лениво. Я пока тут останусь». Пять метров. Семь. Десять. Чайка сидит, как корона или модный аксессуар из коллекции «Петербург: выживают только сильные».
Потом пацан замирает. Медленно поднимает руку. Ощупывает. Находит перья. Находит клюв. Находит глаз, который смотрит на него сверху с выражением «А ты кто такой вообще, чтобы меня трогать?». И тут он издаёт звук, который невозможно передать буквами. Примерно «хххыыыы?!» пополам с «мамаааа». А потом делает то, что делает любой нормальный питерский ребёнок, выросший среди чаек, голубей и дворовых котов, которых нельзя трогать, потому что «грязные». Снимает с плеча мешок со сменкой и выдаёт короткий, чёткий замах – как на уроке физкультуры, только с душой.
БАЦ! Чайка взлетает. Не падает, а именно взмывает с достоинством. Крылья чуть покачиваются, будто она говорит: «Ладно, сегодня я великодушна. Но я тебя, пацан, запомнила». Мальчишка стоит посреди тротуара и тяжело дышит. Мешок в руке дрожит. На макушке – одно белое перо, как медаль «За отвагу в условиях городской агрессивной фауны».
Мы проезжаем мимо. Дима молчит секунд десять. Потом тихо, почти шёпотом:
– Я думал… лёд…
Выдыхаю с облегчением:
– Я тоже…
Ещё десять секунд тишины. Потом Дима добавляет:
– Представляешь, пишем в карте: «Травма головы. Причина – нападение чайки с воздуха. Пациент оказал активное сопротивление мешком со сменкой».
Мы засмеялись. Сначала тихо, потом уже в голос. Минут пять не могли остановиться. У меня пульс всё это время скакал где-то под 120, потом медленно сполз до девяноста. Адреналин ещё гулял под кожей, как незваный гость, который принёс пиво и теперь не уходит, потому что оно еще не кончилось.
На перекрестке я глянула в зеркало заднего вида. Мальчишка всё ещё стоял там и смотрел нам вслед. На голове торчало то самое перо. В глазах – смесь шока, гордости и вопроса: «Это что, теперь каждый день так будет?»
И я вдруг поняла: это же не простая чайка, а наша, питерская. Из той породы местных пернатых, которые пережили очень многое, начиная с момента, когда здесь были заложены первые широкие проспекты. Её не такие уж далекие предки пережили не одно наводнение, туристов с фотоаппаратами, пьяных бомжей, рассуждающих о величии русской культуры и много чего еще. Привычная к людям, она не нападает просто так. Сначала ей нужно усесться на голову, а потом посмотреть, выдержит ли ее новое поколение. Сможешь ли жить в этой вечной сырости и не сломаться? Или сразу побежит к маме с истерическим воплем? Мальчишка выдержал, смахнул её мешком со сменкой, не испугался и не заорал. Значит – выдержал экзамен, может считаться настоящим петербуржцем.
А мы поехали дальше на пересменку. С пером на нервах, с улыбкой до ушей и с мыслью, что в этом городе даже чайки – отдельный отряд спецназа. И если где-то в мире ещё считают, что голуби и вороны – это наглость, то я хочу сказать тем несознательным людям: это вы ещё наших, питерских чаек не видели. Они передают вам большой, белый, презрительный привет. И перо с макушки впридачу.