Предыдущая часть:
Улица Заводская оказалась таким местом, куда сама безнадёга, казалось, приходила умирать. Облупившиеся до кирпича фасады, разбитые фонари, во дворах — горы мусора и запах сырой плесени. Лидия поднялась по тёмной, пропитанной странными запахами лестнице на третий этаж, нашла дверь с тремя звонками и нажала на тот, под которым была криво приклеена полоска бумаги с именем «М. Соколова».
Дверь открыла полная, усталая на вид женщина в выцветшем домашнем халате.
— Вам кого?
— Мне к Марине. Можно?
— А, эту… — женщина махнула рукой вглубь коридора. — Вторая комната направо. Только тише вы там, не шумите. Она спать-то только легла. Ей скоро рожать, ходит еле-еле, всё болит.
Сердце Лиды упало куда-то в пятки. Она прошла по тёмному коридору, мимо велосипеда и старого холодильника, и тихо постучала в указанную дверь.
— Входите, открыто…
Лидия толкнула дверь. Комната была крошечной, убогой и до боли знакомой — такими же были комнаты в общежитии, где она жила в студенчестве. Ободранные обои, потёртый диван, стол, заваленный пузырьками с лекарствами и бумагами. На диване, полусидя, подперев спину подушками, лежала молодая женщина. Её живот под тонким одеялом был огромным, круглым. Лицо — осунувшееся, бледное, с синевой под глазами. Увидев незнакомку, она испуганно натянула одеяло повыше.
— Вы кто? Коллекторы? — её голос сорвался на шёпот. — Я же говорила, нет у меня сейчас денег! Отдам, когда рожу и на работу выйду, честно! Не трогайте меня, пожалуйста…
— Я не коллектор, — тихо сказала Лида, делая шаг вперёд. Слова застревали в горле. — Я… жена Артёма.
Марина замерла. Казалось, она даже перестала дышать. Её широко раскрытые глаза, полные страха, теперь наполнились шоком, а затем — горьким, бесконечным пониманием.
— Жена, — беззвучно прошептала она. — Лида?
— Да.
— Откуда… откуда вы знаете моё имя?
Марина горько, беззвучно усмехнулась, и в этой усмешке была вся бездонная глубина её боли.
— Артём… он много о вас рассказывал. Говорил, что вы больны, что вы домашний тиран, что вы его не понимаете и не цените. А ещё… что живёте как соседи. Как чужие люди под одной крышей.
Лида почувствовала, как что-то острое и холодное, тонкое как лезвие, вонзается ей прямо в сердце. Это была не просто ревность. Это было что-то хуже — осознание всей лжи, всей подлой, изощрённой конструкции, в которой она жила, даже не подозревая об этом.
— А мне, — её голос едва слышно прозвучал в тишине убогой комнаты, — он говорил, что постоянно в командировках.
Марина с трудом приподнялась, опираясь на локоть, и её лицо исказила горькая, беспомощная усмешка.
— Командировки? Да он ко мне ездил, Лидия. Целых два года. Два года вёз эту лапшу на уши, будто я последняя дура. Уверял, что разведётся, как только ваш сын немного подрастёт, что любит только меня, что мы уедем в Москву и начнём всё с чистого листа.
Она снова закрыла лицо руками, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Потом, отняв ладони, мокрые от слёз, она выдохнула:
— А потом… потом я забеременела.
Лида молча слушала, чувствуя, как каждая фраза вонзается в неё, как нож.
— Артём сначала… вроде обрадовался. Или так искусно сделал вид, что я поверила. Сказал: «Теперь нам точно нужно своё жильё, свой небольшой бизнес, чтобы уехать без оглядки». А потом… потом попросил меня взять кредит. Крупный. Объяснил, что у него все счета арестованы из-за вашего якобы начавшегося развода, что суд всё заморозил. Что это временно, пока всё не утрясётся.
— Какого развода? — голос Лиды прозвучал глухо, будто из глубины колодца. — Мы с ним никогда даже не говорили о разводе.
— Вот и я теперь это понимаю! — почти крикнула Марина, и в её глазах вспыхнула яростная обида. — А я тогда взяла. Два миллиона. Под залог этой комнаты, единственного, что у меня было от родителей. Отдала ему наличными. Он сказал — для первого взноса за квартиру. А через месяц… он просто исчез. Телефон сменил, в мессенджерах пропал. Я нашла номер его офиса, позвонила… Мне сказали, что такой сотрудник уволен ещё полгода назад. Он меня кинул, Лидия. Просто взял и кинул. А я осталась одна. С этим… — она провела дрожащей рукой по животу, — и с долгами, которые никогда не смогу отдать. Меня скоро выселят. Просто выбросят на улицу.
Лида смотрела на эту сломанную, преданную девушку. Где-то в глубине души должна была подняться волна ненависти к ней — к этой любовнице, разлучнице, причине всех бед. Но ненависти не было. Была только леденящая, всепоглощающая ярость к Артёму и щемящая, беспомощная жалость к той, кто сидела перед ней.
— Он обманул не только тебя, Марина, — тихо сказала Лида. — Он всё это время обманывал и меня. Скажи… ты видела у него что-то необычное? Какую-то технику, устройства для… прослушки?
Марина вытерла слёзы краем одеяла, её взгляд стал сосредоточенным.
— Прослушку? Вы про… жучок? Да, видела. Однажды он даже похвастался.
— Хвастался? — Лида невольно подалась вперёд. — Чем именно?
— Достал из внутреннего кармана пиджака такую маленькую чёрную коробочку. Говорит: «Это мой пенсионный фонд. Я их всех на плёнку записываю. Каждое слово. И Кротова, и Светлану. На каждого поставщика у меня целая папка компромата. Захотят кинуть — я их всех враз сдам».
— Погоди, — Лида почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, и опустилась на краешек стула у кровати. — То есть это не за *ним* следили. Это *он* всех записывал.
— Ну да, — кивнула Марина. — Сам и носил этот микрофон повсюду. Объяснял, что это его страховка, что он всех умнее. Что так в его мире все делают.
— Кого он называл? Кротов… Светлана…
— Кротов — это, по его словам, начальник службы безопасности в той фирме, где Артём якобы раньше работал. Настоящий, говорил, бандит с руками по локоть. А Светлана… Светлана Викторовна, кажется. Она врач или администратор в какой-то больнице. Он с ней часто созванивался, шептался о чём-то. Они какие-то схемы крутили с медоборудованием, с поставками.
— Светлана Викторовна… — Лида произнесла это имя беззвучно, и в памяти чётко всплыло холодное, надменное лицо новой заместительницы. Её ненавидящий взгляд. — Она теперь работает в моей больнице.
— О, Господи… — Марина схватилась за живот, её лицо побледнело. — Бегите от него, Лидия. Пожалуйста. Он страшный человек. С виду — тихий, мямля, а на деле… ради денег он мать родную продаст. Он и продал.
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Лида понимала, что ей здесь больше нечего делать, да и присутствие её только мучает эту несчастную.
— Ладно, Марина, — тихо сказала она, поднимаясь. — Пойду я. После смены еле на ногах стою. Выздоравливай… и береги себя.
Девушка лишь кивнула, не в силах поднять на неё глаза. Видимо, чувствовала ту неловкую, невысказанную вину, которая всегда висит между законной женой и любовницей, даже если обе стали жертвами.
На обратном пути Лида почти ничего не помнила. Она шла по темным улицам, и в голове крутилась одна мысль: как же так вышло? Она никогда не держала Артёма насильно. Всегда считала: если любит — будет рядом, несмотря ни на что. Если нет — никакие запреты и уговоры не помогут. Самый прочный фундамент брака — любовь. А её-то, похоже, между ними и не было никогда. Во всяком случае, с его стороны.
Подойдя к своему дому, она на мгновение замерла перед дверью. Вот откроет. И что дальше? Как смотреть в глаза человеку, с которым прожила столько лет, растишь сына, делила быт? Как произнести вслух то, что теперь знаешь? Иногда знать правду и высказать её — разные вещи, разделённые целой пропастью страха, привычки и ложной надежды.
Она медленно открыла дверь. И мысленно дала себе слово — пока молчать. Выждать. Посмотреть.
Но такого приёма она точно не ожидала.
— Лид! Где мой пиджак?! — это прозвучало вместо приветствия, прямо с порога.
Артём стоял посреди прихожей, лицо его было покрыто неровными красными пятнами, глаза бегали по комнате, словно у загнанного в угол зверя.
Лидия медленно, с преувеличенной аккуратностью поставила сумку, сняла ботинки. Потом подняла на него взгляд. И не узнала. Куда делся тот обаятельный, уверенный в себе мужчина, за которого она когда-то выходила? Перед ней стоял нервный, трясущийся от внутренней лихорадки незнакомец.
— Добрый вечер, Тёма. Или уже ночь? Как тебе удобнее, — произнесла она ледяным, ровным тоном. — Спасибо за тёплый приём.
— Я спрашиваю про пиджак! Серый! Я оставил его на стуле, где он? — он почти не слышал её.
— Выбросила, — спокойно ответила Лида, глядя ему прямо в глаза.
— Чего?! — Артём замер, будто получил невидимый удар в солнечное сплетение. — В каком смысле? Куда? В мусорный бак? Сейчас побегу…
Он рванулся к двери, но её голос, тихий и невероятно чёткий, остановил его как стена.
— Не трудись. Я его сожгла.
Артём медленно, очень медленно обернулся. Цвет лица из багрового стал землисто-серым.
— Сожгла… — это было даже не слово, а просто выдох. — Ты шутишь? Зачем?
— Ты сам сказал — выбрось, он старый. Ну, я и решила, что от старых вещей нужно избавляться радикально. Очистить пространство, так сказать. Кармически. Сожгла в старой бочке во дворе. Остался только пепел.
— Ты сумасшедшая! — крикнул он, хватая себя за голову. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Там же были документы! Чеки! Очень важные чеки для отчётности!
— Чеки? — Лида едва заметно приподняла бровь. — Уж не в потайном ли кармашке? Том, что зашит под подкладку, с левой стороны? Странное место для чеков из командировки. Обычно их в бумажник кладут. Или в папку.
В этот момент она уже всё поняла. Вернувшись домой в панике, он, видимо, забыл извлечь устройство и решил избавиться от пиджака, будучи на сто процентов уверенным, что его рачительная, бережливая жена просто выбросит вещь в мусор. Он не учёл лишь одного — подсказки старой гадалки. Мысль об этой иронии даже вызвала у Лиды мимолётную, горькую улыбку.
Артём же застыл на месте, будто вкопанный. По его лицу было ясно — он понял, что проговорился. Вернее, что она знает куда больше, чем показывает.
— Какой… потайной карман? О чём ты вообще несешь? — он попытался изобразить возмущение, но голос предательски дрожал, выдавая чистый, животный страх.
— Тёма, сядь, — устало сказала Лида. — У тебя руки трясутся. Тебе страшно? Чего?
— Я не боюсь! Я в шоке! Ты уничтожила подотчётные документы! Меня теперь оштрафуют, уволят! Нам и так денег не хватает!
— Не хватает? — переспросила она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Я, вообще-то, работаю на полторы ставки. Сутками в больнице, у операционного стола. А ты… ты «мотаешься по регионам». Артём, где деньги? Если ты такой успешный менеджер, почему это я плачу за репетиторов Максиму последние полгода? И почему мы до сих пор не закрыли этот чёртов кредит на машину?
— Ты меня ещё и упрекать вздумала? — он перешёл в наступление, но Лида видела — это лишь защитная реакция, жалкая попытка перевести стрелки. — Я кручусь, как белка в колесе! Рынок встал, продажи на нуле! А ты… ты просто сожгла мои шансы всё исправить!
С этими словами он схватил со стола ключи от машины.
— Я в офис. Буду пытаться восстановить хоть какие-то копии. И не звони мне сегодня. Видеть тебя не могу.
Он выскочил за дверь, громко, с размаху хлопнув ею. Лида медленно подошла к окну. Видела, как он бежит к своей машине, как судорожно, почти панически оглядывается по сторонам, прежде чем запрыгнуть за руль и резко сорваться с места. Он боялся. Но не штрафов и не увольнения. Он боялся тех, чьи голоса могло записать маленькое чёрное устройство, которое сейчас лежало в жестяной банке среди гвоздей в подвале.
Следующие два дня Лида прожила как в густом тумане. Она механически выполняла работу, старалась улыбаться сыну, избегала любых разговоров с мужем, который, к облегчению, снова «уехал в командировку» — видимо, прятался и от кредиторов Марины, и от последствий собственных дел.
Продолжение :