«Буквы разные писать тонким перышком в тетрадь учат в школе, учат в школе, учат в школе!»
Я бежала, и эта песенка выскакивала из меня сама собой, под ритм стучащих по пыльной дороге новеньких туфелек. Не петь её в такой день было просто невозможно. Это был гимн к самому важному утреннику в году. 1 сентября!
Ещё не настоящая школа с уроками и контрольными. Ещё не звонки, гомон классов и скучные параграфы. Сейчас был Праздник. Встреча. Я бежала навстречу друзьям, которых не видела целых два дня — казалось, целую вечность, ведь вчера и позавчера мы судорожно готовились: утюжили фартучки, пришивали белоснежные воротнички к школьной форме, разбирали новенькие тетради и ручки. Я бежала, и рядом, подпрыгивая, чтобы поспеть, семенила такая же нарядная и сияющая Светка. Она шла уже в третий класс, а я… я была теперь почти взрослая. Начальная школа — это вчерашний день. Теперь я в пятом классе, в старшем звене. Это звучало солидно и немного страшно, как название далёкой, неизведанной страны.
И в этом беге, в этом сладком предвкушении, песенка про «тонкое перышко» звенела не просто так. Она была про нашу бабушку Надю.
Надежда Антоновна Усачёва, папина мама, а для всех в Суерке — просто Учительница с большой буквы. Она отдала школе больше тридцати лет, выучила буквально полсела, а выйдя на пенсию, без раздумий направила весь свой нерастраченный педагогический пыл на меня и Светку. С четырёх лет я знала, что палочки в прописях должны быть ровными, а буквы — укладываться в строчку. Она не мучила меня, нет. Она просто не допускала и мысли, что может быть иначе. Учиться было так же естественно, как дышать. Фраза «Учиться, учиться и учиться!», которая висела в каждом классе и которую мы все механически заучивали, в устах бабушки Нади звучала не лозунгом, а самой что ни на есть житейской мудростью, законом природы. Она буквально вдолбила её мне в голову, да так, что выбраться оттуда у неё шансов не было.
Глядя на неё — всегда собранную, спокойную, с твёрдым, но добрым взглядом из-под очков, — я лет в семь уже точно знала, кем буду. Я не просто хотела стать учительницей. Я знала, что буду учить. Может, не детей в школе, но кого-то — точно. Передавать знания, как она, — это казалось мне занятием таким же важным и почётным, как, не знаю, полёт в космос.
В деревне учителя, и правда, были на особенном счету. Это был не просто уважаемый человек. Это была почти сакральная фигура, существующая где-то между местной властью и… ну, не богом, конечно, но кем-то очень уж недосягаемым. Дети боялись учителей пуще огня и уважали их как-то по-отдельному, не так, как родителей. Помню, как в прошлом году мы с Наташкой и Риткой, валяясь на сене, рассуждали о школьной жизни. И Рита, самая логичная, с полной серьёзностью заявила:
— А вы не думали, что учителя, наверное… ну, в туалет-то не ходят? Раз они всегда в классе?
Мы тогда с Наташкой покатились со смеху, но в её словах была горькая правда детского восприятия. Учитель был авторитетом, строгим голосом у доски, красной ручкой в тетради. Он не был человеком из плоти и крови, который может устать, заснуть над тетрадками или, прости господи, поссориться с мужем.
Мне это всегда казалось диким и смешным. Потому что моя бабушка Надя и дед Михаил — учителя. И я-то знала прекрасно, что они самые обыкновенные люди. Бабушка, бывало, ворчала на непослушную сметану, которую никак не могла взбить в масло. Дед Михаил мог часами сидеть на крыльце, курить свою самокрутку и молча смотреть на закат, и в его глазах тогда была какая-то далёкая, совсем не учительская грусть. Но при этом они были… оооочень умные. Это чувствовалось во всём: в том, как они говорили, как смотрели, как отвечали на вопросы.
Особенно дед. Если бабушка была царицей букв и цифр, то дед Михаил — волшебником мира. Учитель географии. Он и сейчас проводил уроки в нашей школе, хоть давно был на пенсии. Его домашняя библиотека была для меня храмом. Два огромных шкафа, до самого потолка, набитые не просто книжками, а Книгами: толстенные, в тёмных переплётах, с золотыми буквами на корешках — научные труды, политические обзоры, атласы. А на отдельной полке, на самом виду, лежали журналы: «Наука и жизнь» с загадочными чертежами, «Юный натуралист» с фотографиями удивительных жуков и птиц. Я зачитывала их до дыр, до состояния мягкой тряпочки.
А мои вопросы?! Почему трава зелёная? Почему небо голубое? Почему зимой снег, а летом дождь? На миллион моих «почему» у деда всегда находился ответ. Дед Михаил не отмахивался, не говорил «вырастешь — узнаешь». Он сажал меня рядом, брал карандаш и листок бумаги и рисовал схемы: хлорофилл, спектр солнечного света, круговорот воды в природе.
А когда я чуть подросла, он начал просвещать меня и в других вопросах. «Видишь, Олюшка, страна наша большая, как хозяйство. Нужно всё учитывать, планировать…» — и он рассказывал про экономику, про пятилетки, про политику, конечно, в рамках строго дозволенного, но для меня это было откровением. Со мной разговаривали как со взрослой. Вернее, как с человеком, который хочет знать.
Мои подруги мне отчаянно завидовали. Они думали, что с такими бабушкой и дедом учёба — это легкотня. «Наверное, они тебе все домашку делают!» — вздыхала Наташка, корпя над сложными задачами.
«Ага, щас!» — мысленно фыркала я. Они и представить не могли, какая это каторга — быть внучкой двух учителей. Бабушка Надя гоняла меня с домашними заданиями так, будто от этого зависела судьба вселенной. Черновик. Чистовик. Переписать, потому что в слове «корова» хвостик у «а» съехал. Решить задачу тремя способами. Выучить стихотворение не только наизусть, но и «с чувством, с толком, с расстановкой». Это был её профессиональный долг и дело семейной чести. Позор, немыслимый позор, если внучка учителей будет учиться не на пятёрки! До пятого класса в моём дневнике не было ни одной тройки. Это был негласный, но железный закон.
И мне приходилось соответствовать. Иногда до слёз, до злости на эти вечные переписывания. Но зато теперь, идя в школу с этим новым, почти взрослым статусом пятиклассницы, я чувствовала не страх, а скорее уверенность. Бабушкин «армейский» подход дал свои плоды. Я была готова.
Мы с сестрой добежали до школьного двора, и меня окутала знакомая, праздничная суматоха. Всюду белые банты, как стайки вспугнутых бабочек, огромные букеты из астр и гладиолусов, взволнованные голоса мам, строгие лица учителей, старающиеся сохранять торжественность. Я увидела Наташку, Оксану, Риту. Мы бросились друг к другу с визгами, забыв на секунду про «взрослость», рассматривая друг у друга букеты и новые фартуки. Светка уже примкнула к своей, третьеклассной, стайке.
Прозвенел первый, самый долгожданный звонок. Мы выстроились в школьном дворе на линейку. Нас, пятиклашек, поставили уже не в самом начале, а чуть поодаль, почти рядом с «совсем большими» семи- и восьмиклассниками. Я стояла, выпрямив спину, ловя на себе взгляд бабушки Нади, которая, как всегда, была в центре событий, помогая директору. Она кивнула мне едва заметно, и в её взгляде я прочла то, знакомое сочетание строгости и одобрения: «Всё в порядке, комиссарша. Держись».
И пока директор говорил речь о новых горизонтах, а первоклашки робко жались к мамам, я смотрела на старое, доброе здание школы, на выцветшие от солнца лозунги, на знакомые лица учителей. Я думала о тетради со стихами Коли, которая лежала дома, под подушкой. Он сейчас, наверное, тоже на линейке, но в огромной городской школе, где никто не знает про наше озеро и ромашковое поле. Мысль была и грустной, и нежной одновременно.
И когда десятиклассник Витька, наш вожатый в летнем лагере, нес на плече маленькую первоклашку с золотым колокольчиком, я почувствовала себя не просто ученицей. А наследницей. Хранительницей чего-то важного. Той тонкой, но прочной нити, что тянулась от бабушкиного «тонкого перышка» через все эти годы, через все эти «почему» к деду, через гору прочитанных книг — ко мне. И дальше, в будущее, которое пока было таким туманным, но уже твёрдо обещало одно: учить. Учиться, чтобы учить других!
Лето кончилось. Но это было не конец. Это была всего лишь смена декораций. А главное действие — познание этого огромного, удивительного мира — только начиналось. И у меня для этого был самый лучший в мире стартовый капитал: любовь к знанию, вбитая накрепко, как гвоздь в стену, двумя седыми учителями из глухого сибирского села Суерка.
***
После линейки, под звонкий, ещё летящий по коридорам смех и топот, наш пятый класс вошел в свой кабинет. Это был уже не наш уютный, с игрушками и азбукой над доской, класс начальной школы. Здесь всё было серьёзнее. Высокие потолки, портреты Ломоносова и Пушкина по стенам, длинные ряды парт, тёмных, исчерченных поколениями учеников, и огромная, зелёная, отливающая матовым блеском классная доска. Воздух пах свежей краской, нашими огромными букетами и чем-то новым, взрослым — тревожным и манящим одновременно.
Нашей новой классной руководительницей оказалась Алла Сергеевна, учительница русского языка и литературы. Мы её знали и раньше — строгая, всегда в безупречно отутюженном костюме, с высокой, тугой прической, из которой не выбивалась ни одна волосинка. Она вошла, и в классе моментально стихло. Её взгляд, острый, как булавка, обвел нас, будто проверяя на прочность.
— Здравствуйте, пятиклассники, — сказала она, и её голос, чёткий, дикторский, не оставлял сомнений, что детство для нас закончилось. — Садитесь. Сегодня, как и во всей нашей огромной стране, у нас Урок Мира. Но прежде чем мы начнём, я хочу кое-что прояснить.
Она положила на учительский стол журнал, толстый и пугающий, и сложила перед собой руки.
— Начальная школа позади. Теперь вы — ученики средней школы. Это значит больше ответственности, больше самостоятельности. У вас теперь не один учитель, а разные преподаватели по каждому предмету. Вы должны будете сами следить за расписанием, вовремя приходить в нужный кабинет, готовиться к каждому уроку. Дневник — ваш главный документ. Записи в нём должны быть аккуратными и полными. Опоздания, невыполненные домашние задания, нарушения дисциплины — всё это будет строго учитываться.
Она говорила ровно, без улыбки, и под её словами наш новый, почти взрослый статус вдруг обрёл вполне конкретные, суровые очертания. Нужно было бегать по кабинетам! Помнить про физику и историю! Нести ответственность за свой, отдельный дневник! В животе засосало от волнения, но и вздрагивало от азарта. Это было по-настоящему.
Алла Сергеевна провела Урок Мира. Говорила о ценности мирного неба, о подвиге советского народа, о наших обязанностях — хорошо учиться, быть честными, готовиться к труду на благо Родины. Мы слушали, стараясь выглядеть внимательными, но мысли уже разбегались: кто с кем сядет, какие будут новые предметы, успеем ли на большой перемене в столовую за булкой с какао.
После серьёзной части нас ждал приятный сюрприз — небольшое чаепитие. В столовой на столах стояли большие алюминиевые чайники, гора гранёных стаканов, тарелки с печеньем и нарезанным на аккуратные кубики белым хлебом с маслом. Воздух наполнился сладким запахом чая и всеобщим облегчением. Можно было, наконец, расслабиться, перешептываться, обмениваться летними впечатлениями.
Мы с девчонками — Наташкой, Оксаной и Ритой — устроились у окна. Болтали, хвастались загарами, и я уже собиралась тихонько поделиться с подругами, о том, что перечитывала ночью стихи Коли, как к нашему столу подкралась Машка Семёнова.
Она пришла в школу как на показ мод — в накрахмаленном, с шитьём, белом фартуке, с бантами, которые были явно больше и белее, чем у всех. Её каштановые волосы были заплетены в тугую, сложную косу, а на лице играла сладковато-ядовитая улыбка, которая заставляла меня внутренне съёживаться. После провального конкурса в лагере она, кажется, лишь затаила злобу.
— Ой, смотрите-ка, и наша «почти мисс» тут, — начала она, обводя нашу компанию насмешливым взглядом. Её подружки, Ленка и Ирка, как тени, стояли сзади, готовые захихикать в нужный момент. — Уже в старших? Не боишься, что теперь пятёрок не будет? Бабушка-учительница уже не поможет, тут Алла Сергеевна — она строгая. Твои ошибки сразу расколет, как на конкурсе стихи.
Наташка нахмурилась, но я, помня бабушкины уроки «держать марку», лишь пожала плечами:
— Сама справлюсь. Не переживай за меня, Маша.
— Ой, я и не переживаю, — сладко протянула Машка. — Я просто рада за тебя. Теперь у тебя столько времени появится! Раз не будешь вечно с бабкой уроки делать. Может, даже на свиданку с кем сходить успеешь?
У меня оборвалось сердце. Откуда?..
— О чём это ты? — как можно равнодушнее спросила Рита.
— Да ни о чём, — Машка сделала вид, что поправляет свой безупречный бант. — Просто слышала, что наша Оля этим летом не только в земле копалась, но и сердечко кому-то отдала. Городскому какому-то залётному. Правда, Оль?
Кровь ударила в лицо. Она знала. Кто ей сказал? Может, кто-то из малышни подслушал наши разговоры на улице? Или она сама что-то заметила? Неважно. Теперь это знала она, и это было оружием.
— Ты что несёшь? — резко встала Оксана. Её тихий нрав куда-то испарился, глаза стали узкими, как у рассерженной кошки. — Коля — мой брат. И он нормальный парень. Не «залётный».
— Братец, говоришь? — Машка фыркнула. — Ну, тогда понятно, чего он возле вас тёрся. Наверное, стыдно было рядом с этой свинюшкой с пятном сидеть. Городские-то разборчивые.
Это было слишком. Упоминание пятна от супа, того позорного, жёлтого пятна на белом платье, стало последней каплей. Я сжала кулаки под столом, чувствуя, как по щекам снова разливается ненавистный румянец. Я готова была расплакаться или броситься на неё. Но девчонки были быстрее.
Наташка встала, отодвинув стул с таким скрипом, что на секунду замолчали даже за соседним столом.
— Машка, знаешь, что? Завидуешь, что ли? Что у Ольки бабушка умная? Что дедушка книжками целый шкаф забил? Что у неё парень из города стихи пишет, а тебе, с твоей-то злобой, максимум — записочку с матом от Мишки-семиклассника напишут, и то не по доброй воле.
Машка побледнела. Мишка-семиклассник был предметом её тайных вздохов, и Наташка попала в самую точку.
— Я не завидую! — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Просто факты говорю!
— Какие ещё факты? — подключилась Рита, её тихий голос теперь звучал твёрдо. — Тот факт, что ты на конкурсе первая начала издеваться над Олей? Сама-то на сцену не вышла, испугалась. Или факт, что теперь сплетничаешь? Алла Сергеевна нам про ответственность говорила. Вот и отвечай за свой язык. Или хочешь, чтобы мы прямо сейчас подошли и спросили, почему Маша Семёнова на Уроке Мира занимается не миром, а обижает одноклассницу?
Машка отшатнулась, как от огня. Идти к Алле Сергеевне в первый же день — это был бы полный крах её образа примерной отличницы. Её подружки Ленка и Ирка уже тихо отползали в сторону, делая вид, что их это не касается.
— Да вы все сговорились! — прошипела она, но сила в её словах уже выдохлась. — Ладно. Сидите со своей «умницей». Посмотрим, как она без бабушкиных подсказок учиться будет.
И, высоко задрав подбородок, Машка фыркнула и отошла к своему столу, где её уже ждали не столь решительные подружки.
Мы сидели, отходя от перепалки. Адреналин ещё стучал в висках.
— Спасибо, — прошептала я, глядя на подруг. — Я… я бы одна…
— Одной и не надо, — перебила Оксана, наливая мне чай. — Мы же банда. И Коля, хоть он и уехал, всё равно в нашей банде. Значит, его тоже защищаем. А она… — Оксана бросила взгляд в сторону Машки, — просто пустая банка, которая гремит громче всех. Не обращай внимания.
Я кивнула, отхлебнула горячего, сладкого чая. Он согрел и успокоил. Страх, что тайна про Колю станет всеобщим посмешищем, ещё тлел внутри, но он был уже не таким острым. Потому что меня защитили. Потому что мои подруги знали правду и были на моей стороне. А машкины слова были просто словами — злыми, колючими, но пустыми.
Мы вернулись в класс, разобрать учебники. В дверь постучали, вошла бабушка Надя. Она пришла поздравить Аллу Сергеевну, свою подругу и бывшую коллегу и, конечно, проверить, как её внучка. Её взгляд нашёл меня, скользнул по моему, должно быть, всё ещё раскрасневшемуся лицу, потом перешёл на Машкин стол, потом снова на меня. И в её глазах я прочла всё: и понимание, и молчаливое одобрение, и ту железную бабушкину установку: «Держись, комиссарша. Не давай слабину. Учись. Всё остальное — ерунда».
Я выпрямила спину. Первый школьный день, первый урок, первая стычка во «взрослой» жизни. Всё это было частью чего-то нового. Страшного, сложного, но своего. И с этим можно было справиться. С верными подругами за спиной, со стихами в тетради под подушкой и с несгибаемой бабушкой-учительницей, чей взгляд, как броня, защищал меня даже на расстоянии. Осень только начиналась.
Продолжение здесь
Меня зовут Ольга Усачева - это 14 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь