Река была единственным местом, где Арина могла хоть на минуту забыться. Не у обрыва, где кружилась черная стремнина, а на пологом песчаном берегу, где вода лениво лизала камни. Там стояли старые, кривые ивы, и шелест их листьев заглушал шум в голове. Она шла, почти не глядя по сторонам, чувствуя на коже теплый, предвечерний ветерок и запах влажного песка. На минуту закрыла глаза, подставив лицо солнцу, и представила, будто ничего не случилось. Будто она все та же Арина, что купалась здесь прошлым летом с подругами, смеясь так громко, что эхо разносилось по лугу.
Хохот раздался совсем рядом, резкий и узнаваемый. Она вздрогнула и открыла глаза. Из-за прибрежного кустарника высыпала та самая компания. Ромка, Виктор, ещё двое. Они были уже навеселе, от них несло самогоном и развязной удалью.
— О, смотри-ка, кто к реке пришла душу проветрить! — гаркнул Виктор, указывая на неё грязным пальцем.
Арина попыталась развернуться и уйти, но путь ей отрезал другой, по имени Стёпа, широкоплечий и туповатый.
— Куда же ты, красавица? — с издевкой протянул Ромка, медленно приближаясь. Его глаза блестели мутным, хищным азартом. — Одной скучно. Мы тебя развеселим.
— Отстаньте, — выдохнула Арина, отступая к воде. Сердце заколотилось, затрепетав, как пойманная птица. — Отстаньте, пожалуйста.
— «Пожалуйста»! — передразнил её Виктор, и все захохотали. — Слышь, Ром, она «пожалуйста» говорит! А помнишь, в поле тоже «не надо» говорила? А потом самой понравилось!
Слова, грубые и грязные, обрушились на неё лавиной. Ромка стоял в двух шагах, наслаждаясь её страхом.
— Она всем даёт, — с напускной серьезностью заявил он, обращаясь к своим, но глядя прямо на неё. — И вам даст. Не стесняйтесь.
Это была уже не словесная травля. Это была команда. Виктор и Стёпа шагнули вперед. Арина отпрянула, споткнулась о корягу и упала на песок. В следующее мгновение на неё навалились. Грубые руки вцепились в её запястья, придавили плечи. Песок сыпался за воротник, хрустел на зубах. Она забилась, пытаясь вырваться, царапая ногтями по румяным, пьяным лицам.
— Не надо! Не нужно так! Отпустите! — её крик, полный животного ужаса, разрывал тихий воздух. Слезы хлынули градом, смешиваясь с песком на щеках. — Роман, пожалуйста! Останови их!
Но Ромка только хохотал громче всех, стоя над ней, как над добычей. Его смех был самым страшным звуком на свете.
Леонид шел по тропинке выше по берегу, размышляя о том, как завтра уедет обратно в город. Он устал от этой деревни, от этой удушливой атмосферы, от собственного бессилия. И вдруг его слуха достигли звуки, от которых кровь застыла в жилах. Дикий, пьяный хохот. И сквозь него — высокий, пронзительный, женский крик. Крик настоящей, смертельной паники.
Он не думал. Ноги сами понесли его на звук. Он сорвался с тропы, спотыкаясь о корни, сбивая с себя ветки. Выскочил на полянку и замер на секунду, чтобы осознать кошмарную картину. Двое держат на песке Арину, третий стоит рядом, а Ромка, со смехом, поправлял ремень.
Ярость, чистая и слепая, хлынула в Леонида, смывая все страхи и предосторожности. Он рванул вперёд.
Первым ударом, кулаком, в который он вложил всю накопившуюся за эти дни ярость и отвращение, он угодил Ромке в лицо. Удар был точным. Раздался глухой хруст. Ромка ахнул, отлетел назад и тяжело шлёпнулся на песок, схватившись за хлынувший нос.
— Вы что, очумели, твари?! — закричал Леонид, и его голос, обычно тихий, прозвучал хрипло и страшно.
Он развернулся ко второму парню, тому самому Стёпе, который, ошалев, всё ещё держал Арину за руки. Леонид ударил его носком тяжёлого ботинка в бок, под ребра. Тот крякнул, согнулся пополам и откатился в сторону, зарычав от боли и злости.
Арина, вырвавшись, отползла на несколько шагов, обхватив себя руками, вся трясясь. Её платье было в грязи и песке, волосы растрёпаны, а по лицу текли грязные ручьи слёз.
Ромка, поднявшись на локте, выплюнул на песок кровь. Его лицо исказила нечеловеческая злоба.
— Ах ты, сука… очкарик городской… — прохрипел он. — Ну ты сейчас пожалеешь, что сюда вообще ногой ступил.
Виктор и третий парень, оправившись от шока, с рёвом бросились на Леонида. Тот успел отбить один удар, но силы были слишком неравны. Второй парень, Стёпа, оправившись от удара, присоединился к ним. Удары посыпались со всех сторон — по корпусу, по спине, по голове. Очки слетели и разбились о камень. Леонид упал на колени, пытаясь прикрыть голову руками, но пинки продолжали сыпаться на него. Где-то рядом стоял Ромка и, держась за окровавленное лицо, кричал что-то невнятное, полное ярости.
Арина, сидя на песке, смотрела на эту дикую, жестокую драку. Она подняла взгляд и увидела, как неподалёку, на земле, блеснуло на солнце стекло от разбитых очков. Один осколок был большой, с острым, как бритва, краем.
Шум в её голове внезапно стих. Осталась только ледяная, кристальная тишина. И в этой тишине родилось единственное, простое решение.Почти бессознательно она потянулась вперёд. Песок холодил пальцы. Она схватила осколок, и его острый край впился в ладонь. Боль была отдалённой, словно чужой, но она стала якорем, подтверждающим реальность происходящего.
Арина встала. Порванное у плеча платье болталось, но ей было не до этого. Она просто стояла, сжимая в кулаке своё жалкое, но единственное оружие, и смотрела на груду тел у реки.
Ромка, заметив её движение, оторвался от Леонида. Их взгляды встретились. И он замер. На её лице не было ни страха, ни мольбы — лишь пугающая, абсолютная пустота. Та самая пустота, что скрывается на дне пропасти.
— Эй, смотри-ка, — попытался он по-прежнему бравировать, но в голосе прозвучала фальшивая нота. — Красавица с сюрпризом. Брось эту дрянь, поранишься.
Она промолчала. Сделала шаг вперёд. Походка была неуверенной, но в ней чувствовалась неотвратимость.
Виктор,обернулся. Увидел её лицо и сжатый кулак. Его наглость пошатнулась.
— Ром… да она не в себе…
Арина приблизилась. Её тёмные, огромные глаза не отрывались от Ромки. Он инстинктивно отступил, споткнувшись о корягу. Впервые за всё время в его взгляде, помимо презрения, мелькнуло нечто иное — растерянность и смутная тревога перед тем, что вышло из-под контроля.
— Арина, брось это, — сказал он, но в голосе уже не было прежней власти. — Слышишь? Кончай дурачиться.
Она подняла руку. Стекло в её пальцах слегка дрожало...
— Отойдите от него, — её шёпот был тихим, но прорезал воздух чётче крика. — Все отойдите.
Парни, избивавшие Леонида, замешкались. Привычная схема силы, действующей против беззащитности, дала сбой. Перед этой хрупкой, искалеченной девушкой с осколком в руке их грубая мощь внезапно показалась примитивной и бессмысленной.
Леонид, лежавший на песке, приоткрыл уцелевший глаз. Он увидел её, застывшую в решимости, одинокую фигуру против троих, и в этой картине было что-то первобытное и куда более страшное, чем в обычной драке.
Ромка, видя, как тает его авторитет, сделал резкое движение, пытаясь выбить стекло из её руки.
— Да что ты можешь!
Она встретила его выпад своим. Быстро и резко.
Раздался не крик, а сдавленный, хриплый звук. Ромка отпрянул, глядя на свою руку. От запястья до локтя тянулся неглубокий, но длинный порез. Из него, сначала медленно, а затем всё быстрее, сочилась алая кровь, капая на песок и образуя тёмные пятна.
Воцарилась гробовая тишина. Все замерли, уставясь на кровь. Его кровь.
Ромка побледнел, глаза его округлились от шока. Не столько от боли, сколько от осознания. Осознания того, что всё изменилось. Жертва перестала быть безгласной. Та, кого травили и унижали, теперь ответила. И в её ответе была окончательность.
— Ты… ты меня порезала, — пробормотал он, сжимая рану.
Арина взглянула на свой окровавленный осколок, затем разжала пальцы. Стекло беззвучно упало в песок. Никакого торжества она не чувствовала — лишь леденящую пустоту и усталость.
— Следующий раз будет хуже, — сказала она тем же ровным, безжизненным шёпотом, глядя сквозь него. — Попробуйте тронуть меня или его снова. Мне уже нечего бояться.
Её взгляд скользнул по испуганным, ошарашенным лицам парней. Никто не двинулся с места. Тогда она подошла к Леониду и молча протянула ему руку.
Леонид, превозмогая боль, ухватился за её ладонь и поднялся. Ни слова не было сказано. Они просто развернулись и пошли прочь, оставив позади притихшую компанию и Ромку, сидевшего на песке с лицом, искажённым яростью и недоумением.
Они шли по берегу, два избитых, окровавленных человека, а закатное солнце отбрасывало им вслед искажённые, длинные тени.
Лёнька проводил до дома Арину..
— Береги себя, —выдавил он ей вслед, но она, кажется, не услышала или сделала вид, что не слышит.
Он повернулся и побрёл к дому тёти Шуры.
Арина вошла в свой двор и остановилась. Свет в окне кухни был жёлтым и уютным. Сквозь занавеску она видела, как мать, её родная, измождённая горем Матрёна, медленно мешает что-то в чугунке. Каждый её жест был пропитан такой безысходной усталостью, что смотреть было невыносимо.
Арина не стала заходить. Она поняла это с поразительной, ледяной ясностью. Зайдёт — увидит материны глаза, полные того же немого вопроса: «Что теперь?». Услышит её подавленные рыдания ночью за стеной. Примет её горькую ласку, которая будет лишь напоминанием о том, какую ношу она, Арина, взвалила на эти сгорбленные плечи. Она принесла в этот дом позор, а теперь принесла и кровь. Родионовы не простят. Травля станет только лютее. Мать сгниёт заживо в этой атмосфере ненависти и жалости из-за неё, непутевой дочери.
«Всем без меня будет лучше». Мысль возникла не как порыв отчаяния, а как холодный, неопровержимый вывод. Это был единственный логичный выход из тупика, в который она их всех загнала. Всем будет лучше...А сама она… она наконец обретёт покой. Тот самый покой, что манил её с того самого дня у стога. Она смертельно устала. Устала от страха, от стыда, от необходимости каждый день встречать чужие взгляды, устала бороться и надеяться. Надежда — это была самая тяжелая ноша, и теперь она сбросит и её.
Она развернулась и тихо вышла за калитку. Не оглядываясь на светлое окно. Её шаги были твёрдыми и ровными. Она не шла к обрыву — она возвращалась к нему. Там, где всё и началось. Там, где когда-то она хотела найти конец от страха и позора. Теперь она шла туда от усталости и странного, пустого спокойствия.
Ночь была тихой и звёздной. Тропинка к обрыву была хорошо знакомой. Она шла, не думая ни о чём. Мысли кончились. Осталась только ясная цель.
Она вышла на край. Внизу, в кромешной тьме, шелестела и гудела река. Холодный ветер обдувал её лицо, и он показался ей ласковым. Она стояла на самом краю плоского камня, чувствуя, как мелкие камешки осыпаются из-под её пяток и с лёгким стуком падают в невидимую пустоту.
Арина просто смотрела в тёмную звездную высь.
— Прости, мама, — прошептала она в ночь. — Простите все…
Это не было обращением к Богу или к миру. Это было прощание с самой собой. С той Ариной, которая когда-то смеялась, мечтала и боялась.
Потом она сделала маленький, почти невесомый шаг вперёред.
Падение было недолгим. И в последнее мгновение, в рёве ветра и приближающейся холодной воды, не было ни страха, ни сожалений. Было лишь окончательное, безразличное облегчение
Её нашли утром рыбаки, плывшие на лодке. Тело прибило к каменистой косе ниже по течению. Весть разнеслась по деревне со скоростью пожара. Шёпотом, с приспущенными глазами и качанием голов: «Слыхал? Аринка-то… с обрыва… Не вынесла, видно, позора-то… Сама виновата, куда ж дальше-то…»
Леонид узнал от тёти Шуры. Старуха, осунувшаяся за ночь, сказала всего два слова, глядя в пол: «Не стало Арины». Сначала он не понял. Потом понял — и мир перевернулся. Он сел на лавку в сенях и долго, очень долго просто сидел, уставившись в стену. В голове стоял гул. Он видел её протянутую ему руку на песке. Видел её спину, уходящую в темноту у калитки. И теперь знал — это была спина, уходящая навсегда. Он не спас. Он опоздал. Он был лишь свидетелем её последнего, страшного, одинокого пути к краю.
Он не мог прийти в себя. Дни слились в одно серое, беззвучное пятно. Деревня, с её теперь уже притихшими, но от того не менее ядовитыми пересудами, стала для него камерой пыток. Каждый взгляд казался ему укором: «Где же был? Почему не уберёг?»
Через неделю, почти не прощаясь с бабкой, которая смотрела на него молча, с бесконечной старческой скорбью во взгляде, Леонид собрал свои нехитрые вещи. Он сел на первую попутную машину до райцентра, а оттуда — на поезд в город. Он уезжал, увозя с собой не воспоминания о лете, а тяжёлый, холодный камень на душе, запах речного песка и образ девушки с пустыми глазами, которая так и не узнала, что можно жить без страха. И он теперь должен был жить — с этим знанием и с этой виной. Город со своими улицами и людьми встретил его равнодушно. Но для него он навсегда остался бы тем местом, куда он не смог привести её за собой.
Конец.