— Мне плевать, что это деньги на твои зубы! Я взял их, потому что мне подвернулся отличный вариант с машиной, и я не собираюсь упускать шанс из-за твоих капризов! Походишь пока так, не развалишься! Ты вообще должна быть благодарна, что я вожу тебя, а не заставляю на автобусе трястись!
Алексей орал так, что на шее вздувались сизые вены, а изо рта летели мелкие брызги слюны. Он стоял посреди двора их небольшого частного дома, уперев руки в бока, и с видом победителя возвышался над Мариной. На его ладонях чернели следы мазута, а футболка, некогда белая, уже успела впитать в себя запах гаражной пыли и дешевого машинного масла.
Марина стояла на крыльце, кутаясь в тонкий махровый халат. Утренний ветер пробирал до костей, но она его почти не чувствовала. Все ее существование сейчас сосредоточилось в одной точке — в правой стороне челюсти, где под десной пульсировал, дергал и разрывал плоть на части гнойный нарыв. Она прижимала ладонь к горячей, неестественно раздутой щеке, глядя на мужа с выражением тупого, животного непонимания.
Пять минут назад она открыла жестяную банку из-под печенья, спрятанную в глубине бельевого шкафа. Там должны были лежать сто двадцать тысяч. Деньги, которые она откладывала по копейке, отказывая себе в обедах, в новой обуви, в нормальном шампуне. Деньги на три импланта и лечение, без которого врач обещал ей остеомиелит челюсти. Банка была пуста. На дне валялась только скрепка.
— Леша, мне больно, — просипела она, потому что говорить нормально не могла — рот открывался едва ли на сантиметр. — У меня запись на двенадцать. Хирург ждет. Верни деньги, пожалуйста. Это не каприз, я жевать не могу…
Алексей фыркнул и отвернулся к своему приобретению. Посреди двора, занимая все свободное место и перегородив проход к калитке, стояло оно. Громадное, темно-зеленое, угловатое чудовище японского автопрома девяностых годов. Кузов, местами изъеденный рыжими язвами коррозии, напоминал шкуру больного зверя. Передний бампер висел на стяжках, одна фара смотрела в небо, другая была заклеена мутным скотчем.
— Ты посмотри на этот аппарат, Марин! — голос мужа резко изменился, в нем зазвучали нотки фанатичного восторга. Он любовно провел грязной ладонью по капоту, оставляя на пыльном металле жирную полосу. — Это же рамный джип! Легенда! Движок — миллионник! Да, кузовни чуть-чуть подделать, пороги переварить, раму проантикорить — и он вечный. Я его за копейки урвал, мужику срочно бабки нужны были. Это инвестиция!
Марина спустилась на одну ступеньку ниже. Боль стрельнула в ухо, заставив ее зажмуриться.
— Какая инвестиция? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Ты купил гнилое ведро. На мои деньги. Ты украл у меня здоровье, чтобы купить металлолом.
Алексей резко развернулся. Его глаза, только что сиявшие детской радостью, снова налились свинцовой злобой. Он шагнул к жене, нависая над ней, и ткнул пальцем в сторону машины.
— Заткнись! Не смей называть её ведром! Ты, баба, в технике — ноль без палочки. Я этот аппарат сейчас подшаманю, в порядок приведу и продам в два раза дороже. Слышишь? В два раза! И зубы твои вставим, и еще на шубу тебе останется, дуре. А сейчас потерпишь. Анальгин выпей, полощи содой. Не сахарная, не растаешь.
Он схватил с земли промасленную тряпку и принялся с остервенением тереть боковое зеркало, пытаясь разглядеть в мутном стекле свое отражение.
— Врач сказал, тянуть нельзя, — Марина сделала шаг к нему, протягивая руку. — Леша, отдай хотя бы половину. Я перезайму, я что-нибудь придумаю… Но мне нужно сегодня начать. Там гной.
— Нету! — рявкнул Алексей, не оборачиваясь. — Всё ушло. До копейки. И еще у Сереги пятерку занял на переоформление. Так что денег в доме нет. И не будет ближайший месяц, пока я его на ход не поставлю. Имей совесть, я для семьи стараюсь, кручусь как белка в колесе, а ты только и знаешь, что ныть: «дай, дай, болит, болит».
Он открыл водительскую дверь. Петли издали противный, душераздирающий скрип, похожий на вопль умирающей чайки. Из салона пахнуло затхлостью, старыми окурками и мокрой псиной. Сиденья были просижены до дыр, из которых торчал грязно-желтый поролон, а приборная панель треснула посередине, словно от удара кулаком.
— Ты в своем уме? — Марина смотрела на этот хлам, и слезы обиды, наконец, прорвали плотину. — Ты променял меня на это? На кучу ржавого железа? Мне есть нечем! Я неделю на бульонах!
Алексей захлопнул дверь с таким грохотом, что с крыши джипа осыпались хлопья старой краски.
— Хватит ныть! — заорал он, надвигаясь на нее. — Я мужик, я решил! Не нравится — иди работай на трассу и вставляй себе хоть бриллианты! Я этот шанс искал полгода! А ты со своими зубами могла бы и раньше почесаться, а не копить в тайне от мужа. Крысятничала? Вот и получай. В семье общих денег не бывает, запомни!
Он со злостью швырнул тряпку ей под ноги. Она шлепнулась о бетонную дорожку тяжелым, мокрым комком, забрызгав край ее халата черными каплями.
— Иди жрать готовь, — бросил он, снова поворачиваясь к машине и дергая ручку капота. — Я сейчас масло проверю и приду. И чтобы мясо было, я праздновать буду. Покупку обмывать надо, чтоб ездила долго. А ты, если жевать не можешь, пюрешку себе намни. Или вообще не жри, фигуре полезнее будет.
Марина стояла, глядя на его спину, обтянутую грязной футболкой. Она видела, как он любовно гладит ржавое крыло, как что-то мурлычет себе под нос, полностью забыв о ее существовании. В этот момент она поняла страшную вещь: он не просто украл деньги. Он искренне не считал это воровством. Для него ее боль, ее здоровье и ее потребности были чем-то несущественным, фоновым шумом, который мешает ему играть в его взрослые игрушки.
Внутри джипа, сквозь открытое окно, виднелась магнитола, из которой торчали разноцветные провода. Алексей нырнул в салон, покопался там пару секунд, и двор огласили хриплые басы дешевого шансона, заглушая шум ветра и тихий стон Марины.
— «...а для пацана, а для пацана, главное свобода...» — подпел Алексей, вылезая обратно и подмигивая своему отражению в зеркале.
Марина развернулась и поплелась в дом. Каждый шаг отдавался в челюсти глухим ударом молота. Она знала, что холодильник пуст, кроме куска жилистой говядины, которую надо тушить три часа. И она знала, что если ужин не будет готов, этот "инвестор" устроит новый скандал, обвинив ее в том, что она не ценит его вклад в их "светлое будущее".
Кухня встретила Марину душным, липким жаром. В старой чугунной сковороде шкварчало масло, выстреливая горячими каплями на кафельный фартук, который она так и не успела отмыть с прошлой недели. Запах жареного лука и тушащейся говядины, который раньше вызывал аппетит, теперь казался ей пыткой. Он был густым, тяжелым, он забивался в нос и, казалось, провоцировал новый виток боли в челюсти. Пульсация под десной стала невыносимой, отдавая в висок при каждом ударе сердца, словно кто-то невидимый методично вбивал в череп раскаленный гвоздь.
Марина стояла у плиты, механически помешивая жесткое мясо лопаткой. Рядом, на столешнице, гудел блендер. Она перемалывала остатки вареной картошки и пару кусков мяса в серое, безвкусное пюре — единственное, что она могла сейчас проглотить, не разжимая челюстей. Слезы капали прямо в чашу блендера, но ей было все равно.
— Ну где там поляна? — голос Алексея прогремел прямо над ухом. Он вошел на кухню по-хозяйски, широко расставив ноги, все еще в той же грязной футболке. От него несло смесью дешевого табака, старого бензина и едкого мужского пота. — Я жрать хочу, как волк! Давай мечи все на стол, хозяин пришел!
Он плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул под его весом, и с грохотом опустил на стол запотевшую бутылку водки, которую, видимо, припас заранее в гараже.
— Леша, я сейчас... — пробормотала Марина, выключая плиту. — Пюре только доделаю себе.
— Пюре? — он пренебрежительно фыркнул, откупоривая бутылку и наливая прозрачную жидкость в граненый стакан до краев. — Опять эту размазню детскую? Садись нормально поешь, мужика поддержи. Я сегодня такое дело провернул, а ты с кислой рожей ходишь. Весь праздник портишь.
Марина молча поставила перед ним сковороду. Перекладывать в тарелки сил не было. Она села напротив, придвинув к себе чашку с серой массой, и осторожно, чайной ложечкой, попыталась просунуть еду в уголок рта.
Алексей выпил залпом, крякнул, занюхал рукавом и, подцепив вилкой огромный, дымящийся кусок мяса, отправил его в рот. Он жевал громко, с наслаждением, широко работая челюстями. Марина слышала каждый звук: влажное чавканье, хруст жилистой говядины, скрежет вилки о зубы. Для нее, человека, у которого любое движение ртом вызывало искры из глаз, это зрелище было невыносимым.
— Ты пойми, Марин, — начал он, набитым ртом, брызгая крошками на клеенку. — Твои эти зубы — это расходник. Ну выпадут, ну вставим потом. А машина — это актив! Я уже на форумах полазил, там за одни мосты знаешь сколько дают? А если я его лифтану? Колеса грязевые поставлю? Да его охотники с руками оторвут! Я уже вижу: покрашу в «раптор», лебедку вкрячу...
Он говорил самозабвенно, размахивая вилкой, на которую был наколот очередной кусок. В его глазах горел фанатичный огонь игрока, который поставил на кон всё и убедил себя, что выиграл, хотя карты еще даже не сдали.
— Леша, у меня температура тридцать восемь, — тихо сказала Марина, отодвигая чашку. Еда не лезла. — Щеку раздуло так, что глаз заплывает. Это не просто «болит». Там инфекция. Если гной пойдет в мозг...
— Типун тебе на язык! — перебил он, поморщившись. — Вечно ты драматизируешь. В мозг у нее пойдет... Было б чему там идти. Выпей водки с перцем, прополощи — и как рукой снимет. Деды так лечились и по сто лет жили. А вы, бабы, чуть что — сразу к врачам, бабки нести. Разводят вас, как лохушек.
Он потянулся к шкафчику над столом, достал оттуда пачку соленых фисташек и высыпал их прямо на стол, рядом со сковородой.
— Вот, закусь нормальная, — заявил он.
Алексей взял орех, сунул его в рот и с громким, сухим щелчком разгрыз скорлупу зубами. Звук расколовшегося ореха прозвучал в маленькой кухне как выстрел. Марина невольно вздрогнула, схватившись за щеку.
— Хрусь! — Алексей выплюнул скорлупу на стол и закинул ядро в рот. — Вкуснотища. Хочешь? А, ну да, ты ж у нас инвалид нынче.
Он снова щелкнул зубами, разгрызая следующий орех. Он делал это нарочито громко, демонстративно показывая свое физическое превосходство, свое здоровье, свою способность наслаждаться жизнью, в то время как она корчилась от боли напротив.
— Ты специально? — прошептала Марина, глядя на гору скорлупы, растущую перед ним. — Ты видишь, как мне плохо, и сидишь хрустишь?
— Я ем! — взвился Алексей, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула вилка. — Я имею право поесть в своем доме после тяжелого дня? Я машину гнал через весь город, я нервничал, я торговался! А ты сидишь тут с видом мученицы и кусок мне в горло не пускаешь. «Хрустишь», «чавкаешь»... Может, мне вообще не дышать, чтоб твое величество не беспокоить?
Он схватил горсть фисташек и начал закидывать их в рот одну за одной, перемалывая их с агрессивным хрустом, глядя жене прямо в глаза. Это была демонстрация силы. Он словно говорил: «Смотри, я могу, а ты — нет. Я сильный, я решаю, куда тратить деньги, а ты — слабая, зависимая и больная».
— Твои импланты подождут, — жестко сказал он, прожевав. — А вот если я сейчас не вложусь в тачку, пока сезон, я потеряю выгоду. Ты о семье думать не умеешь. Эгоистка. Я хотел нас на море в следующем году на ней отвезти, дикарями. А ты только о себе.
Марина смотрела на него и видела чужого человека. Жир стекал по его подбородку, глаза были мутными от водки и самодовольства. Он не видел перед собой жену. Он видел досадную помеху, сломанный бытовой прибор, который фонит и мешает наслаждаться триумфом.
— На море... — эхом повторила она. — На ржавом ведре... А я без зубов улыбаться буду, да?
— Да кому ты там нужна, пялиться на тебя, — отмахнулся Алексей, наливая вторую. — Очки наденешь темные и рот не разевай. Зато на джипе!
Он снова потянулся к орехам. Звук ломающейся скорлупы отдавался в голове Марины набатом. Ей казалось, что это трещат не орехи, а остатки ее терпения и уважения к этому человеку. Она медленно встала, держась за край стола, чтобы не упасть от головокружения.
— Куда подорвалась? — рявкнул он. — Я еще чаю не попил. Поставь чайник. И лимон порежь.
Марина замерла. Боль пронзила челюсть новой вспышкой, но еще больнее было от осознания своего полного бесправия.
— Сама попью воды, — тихо сказала она.
— Стоять! — Алексей схватил ее за запястье жирной, липкой рукой. — Ты жена или кто? Я сказал — чай поставь. И не делай мне тут лицо, будто я тебя убиваю.
Он дернул ее руку на себя, заставляя сесть обратно. Марина упала на стул, прикусив больную щеку изнутри. Во рту появился соленый вкус крови.
— Хорошо, — прошептала она, глотая кровь пополам со слезами. — Я поставлю чай.
Алексей довольно хмыкнул, отпустил ее руку и закинул в рот очередной орех. — — Вот и умница. Знай свое место, Мариш. Мужик сыт — в доме покой. Учись, пока я живой. А с зубом твоим... завтра подорожник приложишь, всё пройдет.
Он рассмеялся собственной шутке, и этот смех, смешанный с хрустом фисташек, заполнил кухню, не оставляя места ни для чего другого.
Чай так и остался недопитым, остывая мутной лужицей в кружке. Алексей, едва проглотив последний кусок мяса, вдруг вскочил, охваченный пьяной деятельной лихорадкой. Водка ударила ему в голову не сонливостью, а дурной, разрушительной энергией. Ему срочно, сию секунду нужно было снова прикоснуться к своему «сокровищу», утвердиться в правах владения.
— Вставай, — скомандовал он, натягивая промасленную куртку поверх грязной футболки. — Пошли, посветишь. Мне надо под капот залезть, там какой-то стук был, когда я парковался. Надо глянуть, пока светло… тьфу ты, пока не совсем ночь. Фонарь возьми в кладовке.
— Леша, я не могу… — Марина сжалась на стуле, обхватив голову руками. — Меня знобит. У меня ноги ватные. Я лягу, пожалуйста…
— Ляжешь в гроб, когда время придет! — гаркнул он, хватая её за локоть и рывком поднимая со стула. — А пока живая — помогай мужу. Я для кого стараюсь? Для семьи! Эта машина нас кормить будет, если я её сейчас до ума доведу. А ты ленишься задницу оторвать. Бегом, я сказал!
Он вытолкал её в холодный осенний вечер. Ветер моментально пробрался под тонкий халат, и Марину затрясло. Но холод был ничем по сравнению с тем, как отреагировал больной зуб на перепад температур. Боль, которая до этого тупо ныла, теперь взорвалась ослепительной вспышкой, прошив всю правую сторону лица раскаленной иглой. Марина тихо взвыла, прижимая ладонь к щеке, но Алексей уже тащил её к черному силуэту джипа.
— Свети сюда! — приказал он, распахивая тяжелый капот. Газовые упоры давно сгнили и не держали вес металла. — Держи капот, да смотри, не урони мне на голову, а то я тебя саму вместо домкрата поставлю.
Марина уперлась обеими руками в ледяной, шершавый от ржавчины металл крышки капота. Он был тяжелым, неподъемным для её ослабшего тела. Мышцы рук мгновенно заныли, но она знала: если отпустит, будет хуже. Алексей нырнул головой в недра моторного отсека, бормоча что-то себе под нос и гремя ключами.
— Ниже свети! Вглубь! — орал он из темноты. — Ты что, слепая? Не видишь, куда я смотрю? Прямо на ремень направь!
Марина пыталась удержать фонарь одной рукой, а другой подпирала капот, но ее колотила крупная дрожь. Луч света прыгал по грязным шлангам, потекам масла и рыжим пятнам коррозии. Двигатель выглядел как старое, больное сердце чудовища, покрытое струпьями и грязью.
— Да не тряси ты так! — взревел Алексей, выныривая из-под капота. Его лицо было перемазано сажей, глаза блестели безумием. — У тебя руки из задницы растут? Паркинсон замучил? Держи ровно!
Он со злостью ударил по её руке, державшей фонарь. Удар был не сильным, но обидным, как шлепок провинившемуся ребенку. Фонарь качнулся, луч метнулся в сторону, осветив на секунду забор.
— Мне холодно, Леша… — прошептала Марина. Зубы стучали так громко, что этот звук отдавался в воспаленной челюсти новыми взрывами боли. — У меня сил нет… капот тяжелый…
— Тяжелый ей… — передразнил он, снова ныряя к двигателю. — А деньги мои тратить тебе не тяжело было бы? Вот стой и отрабатывай. Это тебе вместо фитнеса. Смотри, вот он, паразит! Патрубок треснул. Изолентой сейчас замотаю — и как новый будет. Я же говорил — мелочи! Инвестиция!
Он возился с мотком синей изоленты, пытаясь обмотать жирный, грязный шланг. Его движения были резкими, некоординированными. В какой-то момент ключ сорвался с гайки, которую он пытался подтянуть, и Алексей с размаху ударился костяшками о металлический блок цилиндров.
— Сука! — заорал он, отшвыривая ключ в сторону. Тяжелый гаечный ключ просвистел в сантиметре от лица Марины и с лязгом ударился о крыло изнутри. — Тварь ржавая!
В бешенстве он распрямился и, не глядя, махнул рукой назад. Его локоть с глухим стуком врезался Марине прямо в больную щеку.
Мир перед глазами Марины взорвался красными и черными кругами. Она не закричала — воздуха в легких не хватило. Она просто осела на землю, выпустив капот. Тяжелая металлическая крышка с грохотом рухнула вниз, едва не прищемив Алексею пальцы. Он успел отдернуть руки в последнюю секунду.
— Ты что творишь, идиотка?! — завопил он, глядя на закрывшийся капот, а не на жену, корчащуюся на сырой земле. — Ты мне чуть пальцы не отрубила! Ты нормальная вообще? Я тебе сказал держать!
Марина лежала на бетоне, свернувшись калачиком. Боль была такой, что казалось, челюсть раскололась надвое. Из глаз текли слезы, смешиваясь с грязью на лице. Она чувствовала вкус крови во рту — видимо, прикусила язык или лопнул нарыв.
— Вставай! — Алексей пнул её носком ботинка в бедро. Не сильно, но унизительно. — Хватит спектакли разыгрывать! Подумаешь, задел случайно. Не хрустальная. Ты мне машину чуть не поцарапала изнутри ключом, когда дернулась!
Он обошел машину, наклонился и поднял фонарь, который она выронила.
— Стекло треснуло, — констатировал он с ледяной ненавистью. — Руки-крюки. Всё, к чему ты прикасаешься, ломается. Иди отсюда. Бесполезная. Только ныть и умеешь.
Марина, шатаясь, поднялась на четвереньки, потом, цепляясь за холодный бампер его «инвестиции», встала на ноги. Она посмотрела на мужа. В свете разбитого фонаря его лицо казалось маской демона: искаженное злобой, чужое, страшное. Он вытирал руки тряпкой, даже не глядя в её сторону, озабоченный лишь тем, не оставил ли падающий капот вмятину на рамке радиатора.
— Ты даже не спросишь… — прохрипела она, сплевывая вязкую, розовую слюну на бетон.
— Что спросить? Жива? Жива. Стоишь? Стоишь. Значит, не сдохла, — буркнул он, снова пытаясь открыть капот. — Вали в дом, не мешай мужику делом заниматься. Завтра с утра чтоб деньги нашла на новый патрубок. У матери займи, кредит возьми — мне плевать. Но чтоб к вечеру машина на ходу была.
Марина стояла и смотрела на его затылок. В этот момент в ней что-то умерло. Окончательно и бесповоротно. Умерла надежда, умерла жалость, умер страх остаться одной. Осталась только звенящая, кристально чистая ненависть и холод, который шел уже не от ветра, а изнутри, из самой души, вымороженной этим человеком.
Она молча развернулась и пошла к дому. Но у самой двери она остановилась. Её взгляд упал на стеллаж у стены гаража, где Алексей хранил свои инструменты. Там, среди банок с краской и старых отверток, лежал тяжелый, увесистый молоток с длинной ручкой — кувалда, которой он собирался выбивать закисшие пальцы из подвески.
Марина вошла в дом, но не стала раздеваться. Она прошла в ванную, посмотрела в зеркало на свое распухшее, синее лицо, на кровоподтек на щеке, на глаза, в которых больше не было жизни. Потом она открыла аптечку, вытряхнула на ладонь горсть обезболивающих — всё, что было, — и проглотила их сухими, не запивая водой. Ей нужно было заглушить боль. Хотя бы на десять минут.
Ей нужно было закончить этот ремонт. По-своему.
Марина вышла на крыльцо через пять минут. В правой руке она сжимала тяжелую кувалду с обмотанной синей изолентой рукоятью, которую приметила в гараже. В левой — пятилитровую канистру с отработкой — черным, вонючим, перегоревшим маслом, которое Алексей сливал со всех своих предыдущих развалюх и бережно хранил «для смазки петель».
Таблетки еще не подействовали, и каждый шаг отдавался в челюсти глухим набатом, но теперь эта боль стала топливом. Она больше не сковывала движения, а наоборот — придавала им какую-то механическую, нечеловеческую точность.
Алексей все еще возился у открытого капота. Он что-то напевал себе под нос, полностью погруженный в мир железок, уверенный в том, что жена сейчас плачет в подушку, а завтра, как миленькая, побежит занимать деньги у знакомых. Он даже не обернулся, когда скрипнула входная дверь.
— Леша, — позвала Марина. Голос её был ровным, сухим, как треск ломающейся ветки. В нем не было ни слез, ни истерики.
Он нехотя вынырнул из-под капота, вытирая руки о штаны.
— Чего тебе еще? Деньги нашла? Или пришла извиняться за то, что чуть машину мне не угробила?
Марина подошла вплотную. В свете тусклого дворового фонаря её лицо, перекошенное опухолью и украшенное свежим синяком, выглядело жутко. Но еще страшнее был взгляд — пустой, остекленевший, взгляд человека, которому больше нечего терять.
— Я пришла сделать свой вклад, — сказала она. — Ты же сказал, это наш общий проект. Инвестиция. Я тоже хочу поучаствовать.
— Какой еще вклад? — Алексей нахмурился, заметив кувалду в её руке. — Ты чего удумала, дура? А ну положи инструмент! Это хромованадий, денег стоит!
Марина не ответила. Она размахнулась всем телом, вложив в удар всю свою боль, всю обиду за голодные дни, за украденные зубы, за унижение. Кувалда описала дугу и с чудовищным, хрустящим звуком обрушилась на лобовое стекло «Патрола».
Триплекс не осыпался, но покрылся густой паутиной белых трещин, прогнувшись внутрь. Звук удара разорвал тишину двора, как выстрел.
— Ты что творишь, сука?! — Алексей замер, не веря своим глазам. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза полезли на лоб. — Это же оригинал! Оно пятнадцать штук стоит!
— Инвестируй, — выплюнула Марина и ударила снова.
На этот раз кувалда пришлась по правой фаре. Стекло брызнуло во все стороны звонкими осколками, обнажив жалкую, ржавую внутренность отражателя.
Алексей взвыл, как раненый зверь, и бросился к ней, пытаясь перехватить руку с кувалдой. Но Марина, движимая адреналином, оказалась быстрее. Она резко развернулась, выставив перед собой тяжелый молот, как щит.
— Не подходи, — прошипела она. — Я тебе сейчас голову проломлю, Леша. Клянусь, проломлю. Мне уже все равно. Сяду — так хоть кормить будут, и зубы бесплатно вырвут.
В её голосе было столько ледяной решимости, что Алексей отшатнулся. Он увидел перед собой не жену, не ту «терпилу», которую привык понукать. Перед ним стоял враг. Опасный, загнанный в угол зверь.
— Ты больная... — прошептал он, пятясь назад. — Тебя в дурку надо... Ты мне машину убиваешь!
— Машину? — Марина рассмеялась, и этот смех, похожий на кашель, был страшнее крика. — Это не машина, Леша. Это гроб. Ржавый гроб для наших отношений. А теперь смотри, я делаю «антикор». Ты же хотел, чтоб на века?
Она открутила крышку канистры. Запах горелого масла ударил в нос. Марина подошла к открытому водительскому окну.
— Нет! Не смей! — заорал Алексей, понимая, что она задумала. — Салон велюровый! Люкс! Стой!
Марина опрокинула канистру в салон. Черная, густая жижа тяжелым потоком хлынула внутрь. Она заливала «велюровые» сиденья с торчащим поролоном, текла по приборной панели, затекала в дефлекторы печки, пропитывала ковролин. Масло булькало, впитываясь в ткань, навсегда уничтожая возможность хоть когда-то отмыть этот запах и грязь.
— Вот теперь порядок, — сказала Марина, вытряхивая последние капли на руль. — Теперь ни одна «баба с трассы» сюда не сядет. Эксклюзивный дизайн.
Она швырнула пустую канистру под ноги мужу. Та гулко ударилась о бетон.
Алексей стоял белый как мел. Его руки тряслись. Он смотрел то на разбитое стекло, то на черные лужи масла в салоне, то на жену. В его глазах стояли слезы. Не от жалости к ней, нет. Он оплакивал свою мечту, свою игрушку, свое «мужское эго», которое только что смешали с грязью.
— Ты мне жизнь сломала... — прохрипел он. — Ты понимаешь, сколько я в это вложил? Я душу вложил! А ты... Тварь. Какая же ты тварь. Убирайся. Чтоб духу твоего здесь не было.
Марина опустила кувалду. Руки вдруг стали ватными, адреналин отступал, возвращая тупую, пульсирующую боль в челюсти. Но вместе с болью пришла и невероятная легкость.
— Вложил? — переспросила она тихо. — Ты вложил мои сто двадцать тысяч. Мое здоровье. Мое уважение. А получил кучу мусора. Как и хотел. Знаешь, Леша, ты был прав. Зубы — это расходник. А вот муж-крыса — это диагноз. И это не лечится.
Она разжала пальцы, и кувалда с глухим стуком упала на землю рядом с его ногами, едва не задев ботинок.
— Я не уйду, — сказала она твердо, глядя ему прямо в глаза. — Это мой дом. Половина этого дома моя. И половина этого ржавого ведра — тоже моя, раз уж оно куплено в браке на мои деньги. Так что я свою половину только что «отремонтировала». А со своей делай что хочешь. Хоть продавай, хоть в два раза дороже перепродавай. Удачи в бизнесе, инвестор.
Марина развернулась и пошла к крыльцу, перешагивая через лужи масла и осколки стекла. Она шла медленно, держась за щеку, сутулясь от боли, но ни разу не оглянулась.
Алексей остался стоять посреди двора. Он рухнул на колени перед открытой дверью джипа и дрожащими руками коснулся промасленного сиденья.
— Ласточка моя... — заскулил он, размазывая черную жижу по рукам. — За что она тебя так?.. Ничего, я отмою... Я восстановлю... Она еще пожалеет...
Он сидел в грязи, обнимая ржавый порог, и плакал злыми, пьяными слезами, проклиная жену, весь мир и свои несбывшиеся надежды, в то время как холодный осенний ветер гонял по двору кусок полиэтилена, оторвавшийся от разбитой фары. В окне дома погас свет. Марина легла спать, впервые за много лет чувствуя, что самое страшное уже позади, потому что жить с гнилью внутри — страшнее, чем жить с зубной болью. А гниль она сегодня вырезала. Вместе с корнем…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ