В течение нескольких лет в трёхкомнатной квартире произошло, как говорят в статистических отчётах, «естественное пополнение». А именно – родились трое отпрысков: Антон, Саша и, на закуску, Маша, уже в 2012 году.
С каждым новым ребенком Олег, отец семейства и формальный ответственный квартиросъёмщик, совершал один и тот же важный ритуал. Брал паспорт и свидетельство о рождении, согласие супруги и шёл регистрировать (прописывать) младенца. Делал он это с чувством глубокого, хотя и немного отрешённого долга.
– Вот, – говорил он, возвращаясь домой, – прописал.
Ольга же смотрела на эти действия не как на формальность, а как на акты укрепления обороноспособности. Каждый новый прописанный ребёнок – это, понимаете, не просто рот, который нужно кормить, а плоть от её плоти, кровь от её крови, законно вписанная в историю этой жилплощади. Это делало её положение незыблемым, как скала. Она теперь была не просто жена, а мать семейства, продолжательница рода на данной квадратуре.
– Молодец, Олег, – одобряла она. – Всё правильно. И чтоб прописка была правильная, не то, что у некоторых, – тут она многозначительно хмыкала, намекая на тётку Лену, давно съехавшую, но числящуюся здесь.
Дети росли. Квартира гудела, как растревоженный улей. Игрушки, учебники, спортивная форма. И над всем этим гулом царил голос Ольги, который с годами приобрёл металлические, командирские нотки.
Шло время. Государство, озабоченное демографической ситуацией, решило поощрить таких деятельных граждан, как Ольга. И когда на свет появилась Маша, семье был положен материнский капитал: сумма серьёзная, но обезличенная, то есть на руки не выдаваемая, а так, виртуальная, для целевого применения.
Тут в душе Ольги проснулась новая страсть - к собственничеству. Ей вдруг показалось мало быть полновластной хозяйкой муниципальных стен, захотелось чего-то своего, личного.
– Олег, – заявила она однажды вечером, – этот капитал – не деньги, а намёк на то, что мы должны улучшать жилищные условия, нам вторая квартира нужна. Будем сдавать, деньги все же дополнительные.
Олег, к тому времени уже научившийся соглашаться с доводами жены на опережение, чтобы избежать длинных тирад, кивнул:
– Логично. Только где её взять-то, квартиру? Да и денег нам не хватит.
– На капитал и возьмём, накопления вложим, немного кредитом добавим.
Началась эпопея поисков, просмотров. Нашли, в конце концов, двухкомнатную квартиру на окраине города, в новом, как рекламировали, «спальном районе». Район действительно был спящим, даже сонным, и напоминал коробку с одинаковыми кубиками.
Поскольку деньги были семейные (материнский капитал да плюс накопления), оформили квартиру в общую долевую собственность.
Каждому члену семейства, включая новорождённую Машу, по одной пятой доле. Получилась арифметически чистая, но практически абсурдная картина: пять человек владеют одной двухкомнатной квартирой, причём каждый из них – немножко.
Олег, разглядывая свидетельства о собственности, испытывал странное чувство.
– Выходит, – размышлял он вслух, – я, например, владею одной комнатой… нет, даже не комнатой, а куском комнаты. В теории.
– Не в теории, а на бумаге, – поправила его Ольга.
Она была невероятно горда покупкой квартиры, хвасталась подругам:
– Вот, видите? Доля, собственность. Это уже не просто жильё, это – актив.
Единственное, что слегка омрачало её радость, было то, что в эту квартиру никто не стремился. Она стояла пустая, заставленная строительным мусором, пахла краской. Переезжать туда Ольга и не думала: зачем менять обжитую трёхкомнатную цитадель на какую-то далекую двухкомнатную коробку? Дети тоже не горели желанием. Антон уже метил в военное училище, Саша с Машей были привязаны к своей школе и друзьям.
Ольга же, при помощи Олега сделав маломальский ремонт, квартиру сдала.
– Главное – фундамент заложен. Бумаги – это фундамент. А жить можно и тут. Всё своё ношу с собой.
И она действительно носила с собой чувство собственности. Оно разбухало в ней, как тесто на опаре, требуя всё нового и нового пространства для роста. И вскоре его взор обратился не на пустые стены новой квартиры, а на ту самую, старенькую, одну пятую долю в семейном «активе», что мирно лежала на имя её мужа, Олега. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Итак, демографический вопрос был решён, а имущественный – грамотно задокументирован. Казалось бы, живи да радуйся. Но душа гражданки Ольги, как уже отмечалось, была деятельной и требовала новых задач. И задача нашлась. А именно – приведение в соответствие внутреннего распорядка с новым статусом хозяйки всея жилплощади.
Постепенно, без лишнего шума, в трёхкомнатной квартире был введён своеобразный устав. Главным его принципом была иерархия. На вершине, понятное дело, находилась сама Ольга – источник власти и распределитель благ. Чуть ниже, на облачках детской любви и маминых капризов, парили отпрыски. А уж где-то в основании, в положении, так сказать, фундамента, который не видно, но который обязан нести нагрузку, пребывал Олег.
Поначалу это выражалось в мелочах, например, в вопросе о сне.
– Олег, – заявляла Ольга, – ты знаешь, у меня от твоего храпа нервный тик начинается, мне для здоровья необходимо пространство. Будешь отдыхать в проходной комнате.
– На диване?
– Диван? – фыркала Ольга. – Диван детям для игр. У нас лежит прекрасный ортопедический коврик для йоги. И спальное место, и позвоночник поправишь.
Так Олег и оказался на полу, свернувшись калачиком на тонком коврике, в то время как супруга его мирно почивала на двуспальной кровати «евростандарта». Он, впрочем, даже находил в этом некоторый плюс.
– Спится, знаете ли, свежее, – говорил он сослуживцам, не вдаваясь в детали. – И для циркуляции крови полезно.
Следующей сферой, куда проник здравый смысл Ольги, стала кухня. Она объявила, что вводит рациональный график пользования пищеблоком, дабы избежать толкотни и лишних расходов газа.
– Дети кушают первыми, – возвестила она. – Я – следом, чтобы всё прибрать. А ты, Олег, поздно с работы приходишь, когда мы уже поели. Так что поешь тем, что осталось, если осталось, или бутерброд съешь и тихо спать, чтобы на сне разбудить.
Олег покорно жевал бутерброды в темноте на своём коврике, слушая, как из спальни доносятся звуки телесериала. Он приноровился класть на хлеб два кружка колбасы вместо одного – это был его маленький, тихий бунт.
Но апогеем системы стала финансовая реформа. Ольга, как стратег, поняла, что для полного контроля необходимо держать в руках все денежные потоки.
– Олег, – сказала она как-то душевно, – давай я буду распоряжаться бюджетом. Ты человек рассеянный, зарплату в трамвае потерять можешь. А я учту каждую копейку. Деньги надо копить на будущее детей.
И она стала выдавать ему ровно столько, сколько, по её расчетам, требовалось на проезд и скромный обед в столовой. Сдачу же Олег должен был возвращать вечером. Первое время он пытался протестовать:
– Оля, а как же парикмахерская? Или пирожок дополнительный купить?
– Парикмахерская? – удивлялась жена. – У тебя же расчёска есть и ножницы дома, сами подстрижем.
Таким образом, Олег был последовательно лишён удобного сна, горячего питания и финансовой самостоятельности. Он стал чем-то вроде домашнего призрака, тихого и непритязательного, чьё существование терпели из уважения к прошлым заслугам и будущим платежам за коммуналку.
Но была в этой идеальной, с точки зрения Ольги, системе одна фатальная брешь, а именно – дети. Они, будучи существами ещё не испорченными, наблюдали за положением отца с простодушным недоумением.
Маленькая Маша, найдя отца за поеданием холодной сосиски, спросила:
– Папа, а ты почему не с нами за столом? Ты что, на диете?
– Да, дочка, – мрачно шутил Олег, – на диете от маминой кухни.
Саша однажды принёс отцу из школы булочку.
– На, папа, – сказал он, оглядываясь. – Ты, наверное, голодный. У нас сегодня в столовой лишняя осталась.
Эти детские жесты доброты, эти украдкой переданные булочки были для Ольги хуже открытого бунта. Они доказывали, что её пропаганда не работает. Она же старалась, говорила детям:
– Папа у нас несерьёзный, деньги теряет. Начальство на работе им недовольное. Он, в общем, балласт, плохой, вы на него не равняйтесь.
А они, неблагодарные, равнялись, и даже жалели этот балласт.
Это выводило её из себя. Она устраивала истерики, но уже не столько Олегу, сколько мирозданию вообще.
– Я всё для вас. Всё! – кричала она, обращаясь к стенам, в которых замерли дети. – А вы… вы за ним, за тенью безвольной, хвостом ходите. Он вам что, квартиру купил? Он вам будущее обеспечил? Я! Я всё обеспечила!
Но чем громче она кричала, тем тише и сплочённее становились дети. Они молча переглядывались, и в их молчании читалось то самое, чего Ольга боялась больше всего – понимание и сочувствие к отцу.
Старший, Антон, в этой войне выбрал стратегию стратегического отступления. Он с головой ушёл в учёбу, а потом, к великой радости матери («Сынок в офицеры пойдёт! Престиж!»), поступил в кадетское училище в другом городе. Съезжая, он пожал отцу руку крепче и дольше обычного, а матери сказал сухое «До свидания». И уехал, с облегчением променяв поле бытовых сражений на чёткий армейский устав. Приезжая на каникулы он наблюдал за семейной ситуацией как за манёврами на карте – трезво, холодно, делая свои выводы.
А Олег тем временем, подобно древнему стоику, продолжал жить на коврике, питаться сосисками и складывать сдачу от проезда в жестяную банку из-под чая. Он даже привык.
Дети подрастали, квартира ветшала, а отношения между супругами кристаллизовались в прозрачную, но невероятно прочную субстанцию, напоминавшую лёд на луже в двадцатиградусный мороз. Ходить по нему было можно, но с крайней осторожностью и постоянным страхом провалиться.
Ольга, однако, чувствовала себя на этом льду, как фигуристка-чемпионка. Она виртуозно скользила, делая пируэты и тулупы в виде скандалов, ледяных взглядов и контрольных вопросов о премии. Но одна мысль начала точить её изнутри, как червь спелое яблоко. Мысль о том, что маловато справедливости.
Дело в том, что в той самой двухкомнатной квартире, что висела на семейном балансе красивым активом, у неё было всего лишь одна пятая доля. Ровно столько же, сколько у Олега. Это равенство казалось ей вопиющей несправедливостью. Она-то вкладывала в семью душу, нервы, командный голос и стратегическое планирование. Детей родила! А он что? Спит и сдачу в банку складывает.
Подкараулив момент относительного спокойствия, когда Олег, сидя на своём коврике, пытался починить замок на старой сумке, Ольга подсела к нему с видом усталой, но любящей жены.
– Олег, – вздохнула она. – Я думаю…
– Ага, – буркнул Олег, ковыряясь отвёрткой.
– Думаю о будущем, о детях. Вот эта наша вторая квартира… она же, по сути, моя. И налог на имущество я плачу со своей зарплаты.
– Платишь? – удивился Олег. – А я думал, мы с моей зарплаты…
– Не перебивай, – мягко, но твердо остановила его Ольга. – Так вот, чтобы эта квартира не была обузой, ею нужно правильно распорядиться. А для этого право собственности должно быть сконцентрировано в одних руках - моих. Я же всё равно всё на себе тяну.
Олег перестал ковырять замок и посмотрел на жену тусклыми, уставшими глазами.
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю, – сказала Ольга сладким голосом, в котором звенела сталь, – чтобы ты совершил акт доброй воли, подарил мне свою долю.
– Подарить… – медленно повторил он. – То есть, моей доли у меня не станет?
– Ну, формально – да, – кивнула Ольга. – Но ты же не теряешь ничего, ты же в этой квартире всё равно жить не собираешься. Она тебе зачем? Лишняя бумажка.
Логика была, как ей казалось, железной. Он ничего не теряет, ибо не пользуется. В голове у Олега, однако, логика дала сбой, ему просто стало жалко эту свою одну пятую.
– А если я не подарю? – тихо спросил он, сам удивляясь своей наглости.
На лице Ольги промелькнула тень искреннего изумления, будто он спросил, а можно ли не дышать.
– Как – не подаришь? – повысила она голос на полтона. – Ты мне не доверяешь? Ты что, думаешь, я тебя обманываю? Я же для семьи! Для общего блага! Да как ты можешь?!
Она уже почти кричала, и Олег знакомым жестом потянулся к вискам, где начинала пульсировать боль.