Дело было в конце прошлого века, когда надежды были светлыми, а юридическая грамотность – туманной. Молодой Олег, живший в неприватизированной трёхкомнатной квартире, решил осчастливить свою избранницу Ольгу вселением в оную жилплощадь.
Квартира была, надо сказать, не пуста. В ней, на законных обитала сестра Олега, Лена. Девушка тихая, библиотечного склада, увлекалась вышиванием крестиком и чтением книг про непростые женские судьбы. Тогда не было Дзена и канала «Мысли юриста», а то бы она обязательно оказалась бы в верных подписчиках канала.
Олег, человек широкой души и узкого правового кругозора, рассуждал просто:
– Ну, что там, Ленка? Сестра, свои люди, сочтёмся. Я жених, она невеста, всё честь по чести.
Лена, услышав о решении брата, промолвила негромко:
– Олег, а мне, может, неудобно будет? Я привыкла к тишине, а тут посторонний человек
– Она же не человек, а жена, законная супруга. Будет тебе, Ленуся, ещё и подруга. Цветы будете вместе поливать, рецептами делиться и под сериалы крестиком вышивать.
Ольга вселилась с размахом. Не то чтобы у неё было много пожитков, но присутствие было обширное. Она сразу обозначила сферы влияния.
– Это, – сказала она, указывая на кухню, – зона общей стратегической важности. А это, – и кивнула на самую солнечную комнату, – будет наша с Олежкой спальня. Там, я считаю, ремонт надо сделать евростандарта.
Лена, у которой была своя, маленькая комната, похожая на монашескую келью с книжными полками, лишь вздохнула. Она подумала, что «евростандарт» – это, наверное, что-то связанное с географией, предметом, по которому у неё в школе была твердая четвёрка.
Первое время проходило в режиме взаимного изучения. Ольга изучала Ленины привычки, а Лена – Олину манеру ведения домашнего хозяйства. Вскоре выяснилось, что манеры эти носят наступательный характер.
Конфликт, как это часто бывает, разгорелся на почве продовольственного вопроса. Лена, существо неприхотливое, любила сварить кастрюлю борща и питаться им неделю, радуясь освободившемуся от готовки времени для книг. Однажды, открыв холодильник, она обнаружила, что её борщ, до этого занимавший почётную среднюю полку, пропал, а на его место водружена тарелка с каким-то замысловатым салатом под майонезом.
– Оль, – робко спросила Лена, – а мой борщ где?
– Ах, этот суп? – отозвалась Ольга из-за двери. – Знаешь, Леночка, он уже, мне кажется, перспективу потерял, застоялся. Я его, чтобы место зря не занимал, в общее мусорное ведро определила. Гигиена, понимаешь, прежде всего.
Лена не стала спорить. Она считала, что спорить с родственниками просто неприлично, но в душе её впервые шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее бунт. Она купила себе маленький холодильник, тот самый, что называют «настольным», и поставила в своей комнате. В нём отныне хранился её скромный провиант: кефир, сырки и яблоки.
Однако Ольга считала, что наступление должно быть тотальным. Холодильник Лены она окрестила «рассадником микробов», но пока на него не посягала. Затем началась война малого радиуса действия: у Лены стала пропадать косметика – простая помада и тушь. Находилась она потом в самых неожиданных местах: в ящике для инструментов или в хлебнице.
– Ой, – удивлялась Ольга, – да это я, наверное, случайно убрала. Убиралась, знаешь, в порыве вдохновения.
Потом перешли к тяжёлой артиллерии – скандалам, повод не имел значения. Разделочная дочка не на той стороне, окно открыто не в ту форточку, Лена «ходит по квартире как тень, настроение портит».
Олег в эти моменты пытался тушить возгорание.
– Оленька, родная, успокойся. Лена же ничего…
– Ничего? – взвизгивала Ольга. – Она дышит на меня с укоризной, мысленно меня осуждает. Я в своей же квартире чувствую себя, как на чужой территории.
Лена молча уходила в свою комнату, закрывала дверь и смотрела на обои с мелкими синими цветочками. Она думала:
- Интересно, а можно дышать без укоризны или с укоризной? Технически – это как?
Кульминацией одного из таких вечеров стал диалог у двери в Ленину комнату. Ольга, постучав, заговорила голосом, полным ложной заботы:
– Лен, ты не планируешь замуж? А то, понимаешь, тебе уже двадцать лет, ты стареешь. Квартира-то тесная, нам с Олегом детей растить, а ты тут третья лишняя, если честно.
Лена из-за двери, глядя на томик Чехова, ответила тихо, но чётко:
– Я прописана здесь, Оля. И я имею право проживания, по закону.
Наступила тишина. Слово «закон» прозвучало в этой квартире как выстрел из неизвестного оружия. Ольга его не поняла, но почувствовала опасность.
– Что это ещё за право? – уже без всякой заботы рявкнула она. – Ты брату жизнь не порти, он тебя из милости не гонит.
Олег в этот раз промолчал. Он сидел на кухне и смотрел на запотевшее окно, чувствуя себя не хозяином, а каким-то нейтральным наблюдателем на поле брани.
После этого Лена стала задумываться уже не о борще, а о стратегии выживания. Война на истощение была ею проиграна. Ольга обладала неиссякаемым запасом энергии конфликта, а Ленин ресурс – тишина и книги – был неконвертируем в эту валюту.
Она стала задерживаться после работы, записалась в библиотеку подальше от дома, а потом и вовсе начала присматривать съёмное жильё. Нашла она, в конце концов, комнату в старом доме с высокими потолками и мышами. Съезжала тихо, ночью, сложив книги в картонные коробки.
Олег помогал выносить вещи, чувствуя неловкую вину.
– Лена, ты уж не обижайся. Ольга она просто темпераментная, хозяйка, домовитая.
– Да я не обижаюсь, Олег, – честно сказала Лена, глядя на брата. – Мне просто спокойнее будет без вас, а ты живи.
- У меня халтура есть, Ольга про нее не знает, я тебе на съемное жилье подкидывать деньги буду. Только никому не говори.
Ольга, наблюдая за отступлением противника, испытывала триумф. Она прошла по опустевшей комнате, стряхнула пыль с подоконника и заявила:
– Вот и отлично, теперь тут можно гардеробную сделать, или будуар. Я почитаю журналы.
- Оля, какой будуар, ты же беременная. Детская будет. У нас три комнаты, из них только две отдельные, а одна проходная.
Казалось, война окончена. Ольга стала полновластной хозяйкой трёхкомнатного пространства. Шло время, появлялись дети, стены завесили детскими рисунками, а потом школьными грамотами. О бывшей обитательнице, о Лене, вспоминали редко, как о чём-то далёком и несущественном.
Но была одна маленькая деталь, юридическая мелочь, на которую никто – ни Ольга, торжествующая, ни Олег, привыкший к новым порядкам, ни даже сама Лена – не обратила тогда серьёзного внимания.
Лена осталась прописанной в этой квартире, не выписалась. Не потому, что хитрила или строила коварные планы. А просто по той же самой причине, по которой не спорила из-за борща: чтобы не создавать лишних движений, не вступать в неприятные объяснения, не «беспокоить». Прописка – бумажка в паспорте. Какая разница, где она стоит? Её новая жизнь, съёмная, а потом и семейная (она, кстати, вышла замуж за такого же тихого бухгалтера), была совсем в другом месте.
Таким образом, формально, по документам, Лена числилась членом семьи нанимателя – своего брата Олега. Имела, стало быть, тихое, спящее, но неотъемлемое право пользования жилым помещением. А раз имела право, то её согласие на вселение других граждан (например, жены брата) было, по букве того самого Закона, который она однажды робко вспомнила, обязательным.
И это её невысказанное, неподписанное, молчаливое несогласие, витавшее в атмосфере квартиры ещё с тех пор, как её борщ отправили в утиль, повисло в воздухе, как неразорвавшаяся бомба. Бомба с очень длинным, в двадцать пять лет, фитилём.
А пока что Ольга, развалившись на диване в бывшей Лениной комнате, уже переделанной под детскую, говорила подругам по телефону:
– Да, сама не знаю, как терпела. Посторонний человек в семье – это всегда обуза. Но я тактично создала условия для её самостоятельного выхода. Она сама всё поняла и съехала. Надо, голубушка, уметь управлять домом.