В одно мгновение к нам вернулся наш прежний человеческий образ. Монисто собралось воедино и оказалось на своём месте. Только коса не желала превращаться в брелок. Серп Мары рассыпался на мелкие ледяные осколки в один миг. Она стала снова обычной женщиной — хозяйкой ритуальной лавки и кладбища.
Мы вышли во двор. Картина там разительно отличалась от той, что мы оставили. Ледяные статуи послушников стояли неподвижно, но иней на них уже подтаивал, с них капала вода. Отец Иоанн сидел на том же месте, но теперь его окружали двое монахов в поношенных рясах — те самые, что были заперты внизу. Один из них держал его за плечо, другой пытался дать ему испить воды из деревянной чашки. Старец дрожал, но глаза его были ясными, полными немого ужаса и стыда.
Рядом с ними хлопотала Матрена. Она что-то быстро и сердито выговаривала бледному Николаю. Он так и покачивал в такт её словам дымящимся кадилом.
Увидев нас, Николай замер, потом быстро перекрестился.
— Вы… живы. Слава Богу, — его голос дрогнул. — А… а Гавриил? И… тот, огненный?
— Гавриил улетел, — коротко сказала я, кивнув в сторону окна. — Демон — тоже. Там наверху чисто.
Матрена фыркнула, вытирая руки о подол.
— Вот и славно. — Она внимательно посмотрела на нас с Марой. — Не пора ли нам, голубушки? Мы тут свою работу сделали. А тут теперь свои порядки наводить будут. Церковные.
Она была права. Монахи, пусть испуганные и измождённые, уже начинали брать ситуацию в свои руки. Один из них, пожилой, с умными, уставшими глазами, подошёл к нам и низко поклонился.
— Благодарю вас, — сказал он тихо. — Мы молились… мы чувствовали, как оно борется, как пытается добраться и до нас. А потом… тишина. И лёд отпустил братьев. — Он посмотрел на застывших послушников, и в его глазах мелькнула боль. — Они… они живы?
Мара ответила прежде, чем я успела подумать, что сказать.
— Тела — живы. То, что было внутри, — ушло. Вернётся ли разум — вопрос времени и вашего ухода.
Монах кивнул, снова поклонился и пошёл обратно, отдавая тихие распоряжения другим. Начиналась их долгая работа — отогревать, отпаивать, исповедовать, лечить. Работа, к которой мы не имели ни малейшего отношения.
— Пора, — сказала Мара.
— Я останусь здесь, помогу братьям, — проговорил Николай.
— Хорошо, — кивнула я.
Мы направились к воротам. Никто нас не остановил. Мы прошли мимо оцепеневших ледяных фигур, мимо кучки монахов, склонившихся над отца Иоанна, мимо Николая, который проводил нас долгим, задумчивым взглядом.
Ворота монастыря, которые ещё недавно казались ловушкой, теперь просто скрипнули, пропуская нас наружу. Прохладный, чистый воздух ударил в лицо. Солнце уже поднялось выше. В воздухе ощущался запах весны.
Мара шла впереди, её тёмное платье снова стало обычной тканью. Я взглянула на свою руку — косы в ней уже не было, лишь слабое онемение в пальцах, как после долгого сжатия рукояти. Матрена семенила за нами, что-то ворча себе под нос. Сверху спикировал ворон Мары и устроился у неё на плече.
На парковке около стен монастыря так и стояли наши машины.
— Ты нас подбросишь? — спросила я Мару. — Николай остался в монастыре.
— Да, — коротко ответила Мара, уже доставая ключи. — До дома. Только у меня на заднем сиденье вон чего лежит.
— Я туда не сяду, — бабка Матрена заглянула в салон. — Агнетка, как хотишь, но я поеду впереди.
На заднем сиденье у Мары аккуратно лежали разнообразные ритуальные венки в целлофане.
— Да и пофиг, — ответила я, двигая всё это великолепие в сторону. — Главное, не пешком.
— Не помни их только, — нахмурилась Мара.
— А то одаряемый обидится? — хмыкнула я.
— Тьфу на тебя, — хихикнула Матрена.
— Не переживай, тебе мы подарим не мятый, - пообещала я.
— Вот ду-рында, — она беззлобно на меня махнула рукой.
Матрена забралась на переднее сиденье, продолжая невнятно бормотать. Ворон, устроившийся на торпеде, повернул голову, уставившись на меня одним чёрным, блестящим глазом.
— Чего зыришь, глаза пузыришь. На дорогу вона смотри, — велела ему Матрена.
— Культура с тебя так и прет, Матрена, — тут же выдал ворон.
— Учись, пока я жива, — фыркнула она.
Машина завелась с первого раза и плавно тронулась по раскисшей просёлочной дороге. Монастырь остался в зеркале заднего вида — серая громада, постепенно теряющаяся среди деревьев. Мара включила тихую музыку, и все замолчали. Никто не хотел говорить о том, что только что произошло.
Первой не выдержала Матрена.
— Ну и ну… — выдохнула она, уставившись в окно. — Деньжат-то за это не светит. Одни благодарности да молитвы. А бензин-то кто оплатит?
Мара никак не отреагировала. Она смотрела на дорогу, её лицо было совершенно спокойно, будто мы возвращались с обычной поставки товара для её лавки, а не из ледяного ада.
— А ты, Мара, — продолжила старуха, — серп тот куда дела? Совсем рассыпался? Жалко, красивая штуковина была. На полку в лавке поставить — цены бы не было.
— Он выполнил свою работу, — равнодушно ответила Мара. — Больше он не нужен. У меня вон под сиденьем настоящий лежит.
Мы доехали до асфальта и свернули на трассу. Знакомые пейзажи поплыли за окном. Обычная жизнь. Машины, редкие придорожные кафе, серое небо. После монастырского двора это казалось почти нереальным.
Она свернула в сторону нашей деревни и, наконец, остановилась у моего дома на краю деревни.
— Всё, приехали, — коротко сказала Мара, глядя прямо перед собой.
— Благодарю, — ответила я.
— И от меня большая благодарочка, — кивнула Матрена, уже открывая свою дверь. — Сейчас разомну свои косточки на байке.
— Отдыхайте, девочки, — ответила нам Мара.
Мы вышли. Мара тут же тронулась и, не включая поворотников, медленно поплыла обратно по улице, к выезду из деревни.
С забора спрыгнул суетливый коловерша и сразу запрыгнул к Матрене на плечо. Он стал гладить бабушку по голове и тереться об её ухо.
— Скучал, проказник? — улыбнулась она и почесала ему шейку. — Но нельзя было тебя с собой брать. Там знаешь, как страшно было. Ух! Потом расскажу.
— Зайдешь? — спросила я Матрену.
— Нет, — мотнула она головой. — Я до дома. Что-то устала бабушка, — вздохнула она.
— Ну, хорошо. Отдыхай.
Я повернулась и направилась к своей калитке. Сзади раздался шум заводимого двигателя, и она, неспешно урча, покатила в сторону своего дома.
Я вошла во двор. Всё было на своих местах: беседка, яблоня, летняя кухня, из трубы которой вился серый дымок. Откуда-то сверху спрыгнул Прошка и потёрся об ноги.
— Всё было дома в порядке? — спросила я.
Он деловито муркнул и пошёл за мной следом.
Отперла дверь в дом. Меня встретил знакомый запах — древесины, чая, сухих трав. Детей в доме не было, видно, ушли к Лене в летнюю кухню. Я бросила сумку на полку, скинула куртку и направилась в ванную комнату. Подошла к раковине, включила воду, умылась ледяной струёй, пытаясь смыть с лица остатки напряжённости и запах монастырского тлена. Потом просто стояла, опёршись о столешницу, и смотрела в пустоту.
Через некоторое время пришла в себя и окинула ванную взглядом — аккуратно на тумбочке лежала стопка моих чистых вещей. Катя всё приготовила для меня. Стащила с себя одежду и залезла под душ, чтобы окончательно всё смыть.
После душа прошла в спальню и подошла к окну. На улице сияло солнце. Из трубы соседского дома тянулась тонкая струйка дыма — соседи растапливали печь. Где-то залаяла собака. Обычная деревенская жизнь текла своим чередом, не подозревая, какой кошмар закончился в нескольких десятках километров отсюда.
Мне нужно было спать. Но я знала, что сон сейчас не придёт. Тело было измотано, а разум — перегружен и пуст одновременно. Я села на краешек кровати, не раздеваясь, и просто уставилась в стену, дав мыслям течь самим по себе, пока за окном медленно шла обычная жизнь.
Автор Потапова Евгения