Предыдущая часть:
«Если я сейчас промолчу, я стану такой же, как они. Стану соучастницей этого зла. Стану частью системы, которая сломала меня саму.»
И тогда Алевтина сделала шаг вперёд. Металлическая ручка ведра звякнула о косяк двери, привлекая всеобщее внимание.
— Подождите, — прозвучал её голос, и она сама удивилась его твёрдости и звонкости.
Все головы повернулись к ней.
— Меркуловская? — удивлённо поднял брови Олег Петрович. — Ты что здесь делаешь? Иди, не мешай, иди работай. Это не твоего ума дело.
— Не надо полицию вызывать, — чётко сказала Алевтина, шагнув в центр комнаты. Она поставила ведро на пол и выпрямила спину, впервые за многие месяцы не горбясь и не опуская головы. — Это… это не доктору коробка. Она моя.
Борис Глебович смотрел на неё, не в силах скрыть изумление.
— Алевтина Никитишна… что вы… что вы такое говорите?
— Моя, — повторила она, глядя прямо в глаза Тамары Ивановне, которая вдруг резко побледнела. — Я сегодня утром убиралась в процедурном. Тамара Ивановна мне говорит: «Вынеси мусор, тут коробка стоит». Я подумала, что это просроченные лекарства на утилизацию, ну, как обычно бывает. Взяла, чтобы потом в контейнер для отходов отнести. А потом уборку в палатах делала, забыла про неё. Видимо, в шкафчик доктора по ошибке положила, когда вещи убирала. Он рядом стоял открытый. Я перепутала. Виновата.
Олег Петрович прищурился, его лицо стало каменным.
— Какая коробка? Какой шкафчик? Ты что за бред несёшь? Ты же в сумку врача положила!
— Не в сумку, — быстро, но чётко парировала Алевтина, не отводя взгляда. — Я положила её в шкафчик. Временно. Я же объясняю — мыла пол, коробка мешалась, а шкаф доктора был приоткрыт. Я сунула её туда, чтобы не намочить, думала, потом уберу. А потом меня позвали в третью палату — там больному плохо стало. Я забыла забрать. Наверное, она потом в сумку упала, когда дверцу закрывали.
Конечно, это была ложь, шитая белыми нитками, наивная и непродуманная. Но именно эта неуклюжая версия разрушала тщательно выстроенную схему обвинения.
— Это неправда! — не выдержала Тамара Ивановна, её голос сорвался на визгливую ноту. — Она врёт! Она его покрывает!
— И зачем мне это? — спокойно, даже с лёгкой усталостью в голосе, спросила Алевтина. — Я простая уборщица. Да, ошиблась, взяла чужую коробку, подумала, что это мусор. Но если это такой важный препарат, то виновата я, а не доктор. Он про неё даже не знал.
— Алевтина Никитишна, не надо, — тихо, но очень твёрдо сказал Борис, делая шаг к ней. — Вы понимаете, на что себя подписываете? Они же вас…
— Я понимаю, — перебила она его, и в её взгляде, обращённом к нему, мелькнуло что-то тёплое и печальное одновременно. — Вы — хороший врач. Вам людей лечить надо. А я… я просто полы мою.
Олег Петрович молниеносно сообразил, что дело приобретает опасный для него оборот. Если вину возложат на халатную санитарку, уголовное дело против врача развалится. Будет максимум выговор, может, увольнение, но Борис Антонов останется на свободе и обязательно продолжит копать. А вызывать полицию сейчас — значит запускать долгое разбирательство, в ходе которого могут всплыть совсем нежелательные детали. Значит, скандал нужно было давить здесь и сейчас, избавившись от неудобного свидетеля.
— Так… — сквозь зуба процедил он, холодно оценивающим взглядом окидывая Алевтину. — Значит, вы признаёте свою вину? Халатность, самовольный доступ к подотчётным медикаментам?
— Получается, что так, — кивнула Алевтина, опуская голову.
— Понятно. Полицию вызывать не станем — нечего сор из избы выносить, — с притворной рассудительностью заявил Олег Петрович. — Но вы, Меркуловская, уволены. Прямо сейчас. По статье за грубое нарушение трудовой дисциплины и создание конфликтной ситуации, ставящей под удар репутацию учреждения. Борис Глебович, коробку сдайте Тамаре Ивановне под роспись. Инцидент считаю исчерпанным. Все свободны, по рабочим местам.
Персонал, перешёптываясь и бросая на Алевтину странные взгляды — то ли сочувствующие, то ли осуждающие, — начал расходиться. Алевтина молча повернулась и направилась к выходу из комнаты отдыха.
— Алевтина Никитишна! — окликнул её Борис.
Она остановилась, но не обернулась, замерши спиной к нему.
— Спасибо, — прозвучали тихие, но отчётливые слова. — Я знаю, что вы сделали. И я этого не забуду.
— Берегите себя, доктор, — так же тихо ответила она и вышла в коридор.
Она шла по длинному, знакомому до каждой трещинки в плитке коридору, и странное чувство наполняло её — не отчаяние, а какая-то пугающая лёгкость. Да, она только что потеряла работу. Потеряла возможность накопить на обещанный подарок для Маришки. Но с другой стороны, она сохранила что-то гораздо более важное — себя. Ту часть души, которая не сгнила, не сломалась и не согласилась молчать.
***
Дверь одной из VIP-палат, расположенной как раз напротив комнаты персонала, была приоткрыта. В кресле-каталке, спиной к окну, сидел пожилой мужчина — Геннадий Васильевич Березин. Очень богатый, очень влиятельный человек, владелец строительной империи. Но болезнь, как это часто бывает, была равнодушна к банковским счетам и связям. Он лежал здесь уже месяц, медленно угасая, и от скуки часто наблюдал за жизнью отделения через приоткрытую дверь. Он видел всё: и как ставили подножку врачу, и как эта женщина в застиранном халате, которую его собственная жена и падчерица брезгливо называли «поломойкой», вышла против целой своры, чтобы защитить незнакомого человека.
— Девушка! — позвал он хриплым, но ещё властным голосом. — Девушка с ведром!
Алевтина замедлила шаг, оглянулась.
— Вы… меня? — нерешительно спросила она.
— Вас. Зайдите на минутку.
Она вошла в палату. Воздух здесь был другим — не пахло хлоркой и дешёвым мылом, а дорогими цветами, кожей и особыми, импортными лекарствами.
— Вы меня звали? Я… я уже здесь не работаю. Меня только что уволили.
— Я слышал, — кивнул Геннадий Васильевич. Он пристально, изучающе смотрел на её лицо. Оно было умным, тонким, с печатью глубокой скорби. Ни косынка, ни общая усталость во всём облике не могли эту скорбь скрыть. — И слышал, и видел. Красиво вы их развели. Благородно.
— Я просто… сказала, как было, — смутилась Алевтина.
— Ну, то есть не как было, а как нужно было, — поправил он её, и в уголках его глаз обозначились морщинки, похожие на улыбку. — Не оправдывайтесь. Вы спасли очень хорошего специалиста. Редкое качество нынче — выйти против системы ради правды. Большинство предпочитает либо молчать, либо топить друг друга, чтобы самим повыше выплыть.
Он кивнул в сторону тумбочки, где стояла фотография в серебряной рамке. На ней были запечатлены две ухоженные, разряженные женщины.
— Вот мои… «близкие». Жена Лариска и падчерица Наташка. Приходили сегодня. Думаете, здоровья пожелать? — Он хрипло кашлянул. — Как бы не так. Интересовались, где ключи от банковской ячейки, и не хочу ли я переписать кое-какие бумаги, пока, цитата, «рассудок ясный». Ждут не дождутся, когда я отойду в мир иной.
Алевтина молчала. Ей было искренне жаль этого могущественного и одинокого в своём богатстве старика.
— Как вас зовут? — спросил он внезапно.
— Алевтина.
— Алевтина… Красивое, старинное имя. Слушайте, Алевтина, вы ведь не простая санитарка, верно? Я людей насквозь вижу. И осанка у вас не та, и речь поставлена, и глаза… в глазах интеллект, а не пустота. Кем вы были до того, как прийти сюда мыть полы?
Алевтина горько усмехнулась.
— Ой, Геннадий Васильевич, это долгая и очень грустная история. Вам сейчас не до чужих проблем.
— А мне, наоборот, самое время, — возразил он. — Хворый я, никуда не тороплюсь. Хворать можно и подождать. Присядьте. Расскажите. Зачем вам эта работа? Почему вы терпите эти унижения?
Усталость накрыла её с головой. Алевтина опустила ведро на пол, ноги гудели от напряжения. Она присела на край стула у кровати и, неожиданно для самой себя, начала рассказывать. Может, потому, что давно нужно было выговориться, а может, потому, что в глазах этого незнакомого старика она увидела настоящее, неподдельное понимание.
— Полгода назад у меня было всё, — начала она тихо. — Семья. Дом. Общий с мужем бизнес. Мы начинали с одной старой «Газели», я вела всю бухгалтерию, логистику, ночами не спала, маршруты строила… Поднялись. Компания стала крупной, с оборотами. Я думала, мы партнёры. Команда. — Она сглотнула комок, подступивший к горлу. — А потом появилась она. Секретарша. Молодая, наглая. Но Михаил… он не просто ушёл. Он решил забрать всё. Подделал мою подпись на документах о передачи долей, подкупил партнёров. А потом нанял «свидетелей», которые в суде заявили, что я… что я психически неуравновешенная, что я тайком выпиваю, что я неадекватная мать.
— Подлец, — безо всяких эмоций констатировал Геннадий Васильевич.
— Да. Но самое страшное — не деньги. Моя дочь, Маришка. Ей тринадцать, переходный возраст. Михаил купил всех — и опеку, и судебных психологов. Они убедили её, что мама «больна», что маме нужно «лечиться», а с папой ей будет лучше, безопаснее, веселее. У папы — деньги, поездки, вседозволенность. У мамы — съёмная комната в коммуналке и долги по судам. — Слёзы, которые она так старательно сдерживала в коридоре, теперь покатились по её щекам. — Суд определил место жительства с отцом. Видеться мне можно раз в месяц, под присмотром. Я устроилась сюда, потому что нужно было просто выжить. А ещё… здесь, среди настоящей, чужой беды, моя собственная почему-то кажется не такой огромной. Я хотела быть хоть чем-то полезной. И накопить на подарок дочери.
— Какой подарок?
— Телефон. Один из этих, современных. Она о нём мечтает. Михаил, конечно, купит ей десяток таких… но мне важно подарить самой. Чтобы она знала — мама помнит. Мама старается. Мама её любит, даже если не может быть рядом.
Геннадий Васильевич молча смотрел на свои руки, испещрённые следами от капельниц.
— Значит, у вас отобрали всё: бизнес, дом, мужа, дочь. А вы сегодня отдали последнее — работу — ради совершенно незнакомого человека.
— Борис Глебович — не просто человек, он хороший врач, — тихо, но убеждённо сказала Алевтина. — Он многих ещё спасёт. А я… я найду другую работу. Полы везде мыть нужно.
Старик вдруг усмехнулся, и в его потухших глазах появился живой, почти озорной блеск.
— Полы, говорите? Нет, Алевтина Никитишна, не гоже вам полы мыть. Не по чину. Есть у меня идея получше.
Он потянулся к кнопке вызова медсестры.
— Сейчас придёт сестра, не пугайтесь. Я хочу сделать вам одно деловое предложение.
— Какое предложение? — Алевтина недоумённо подняла на него глаза.
— Видите ли, мне нужен человек. Честный. Тот, кому по барабану мои деньги. У меня есть бизнес. Огромный. Строительство, недвижимость, заводы. Мои наследнички, — он язвительно кивнул на фотографию, — раздербанят его за месяц, как только меня не станет. А я не хочу, чтобы дело всей моей жизни превратили в помойку. Мне нужно доверенное лицо. Управляющий. Тот, кто сможет держать удар. Тот, кто знает, каково это — поднимать бизнес с нуля. Кого уже однажды предали и кинули.
— Вы… вы шутите? — Алевтина поднялась со стула. — Я же санитарка. Только что уволенная за «кражу». Или вы забыли? Сейчас в трудовой будет именно такая запись.
— Вы — совладелец логистической компании, которую у вас отобрали рейдерским захватом, — поправил он её. — У вас есть опыт. И, что важнее, есть внутренний стержень. Я сегодня видел его воочию. Вы не сломались. Вы пошли под нож, чтобы спасти другого.
В палату заглянула медсестра.
— Звали, Геннадий Васильевич?
— Да, Леночка. Принеси, пожалуйста, мне ручку и бумагу. И срочно вызови моего нотариуса. Сидорова. Скажи, что дело не терпит отлагательств. Я плачу ему столько, что он примчится сюда хоть в полночь.
Медсестра кивнула и удалилась. Бизнесмен повернулся к Алевтине.
— А вы присаживайтесь обратно. Нам нужно многое обсудить. И да, — он сделал паузу, — позвоните дочери. Скажите, что подарок будет. Но не только телефон. У меня лучшие адвокаты в городе, а может, и в стране. Они порвут вашего Михаила, как Тузик грелку, и вернут вам ребёнка.
— Зачем вам всё это? — Алевтина не могла поверить своим ушам. Это было похоже на бред, на сказку для бедных.
— Затем, что я хочу уйти красиво, — его губы растянулись в улыбке, лишённой веселья, но полной какого-то странного удовлетворения. — А ещё я мечтаю увидеть вытянувшиеся лица моей дорогой Ларисы и вашего бывшего супруга. Это будет моё последнее шоу. У меня, по самым оптимистичным прогнозам, месяц. Мне этого хватит.
— Вы хотите… лишить родных наследства? — прошептала она.
— Именно что, — Геннадий Васильевич с силой хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Я хочу назначить вас, Алевтина, своим официальным опекуном на этот последний месяц и главной наследницей нового завещания. Не всего, конечно. Часть уйдёт на благотворительные фонды. Но вам — солидная, очень солидная доля. И пост управляющего холдингом с правом голоса.
Алевтина буквально потеряла дар речи. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза.
— Меня? Но мы знакомы всего полчаса! Это… это какое-то безумие!
— Это справедливость, — перебил он её. — Я видел, как вы поступили. Вы пожертвовали собой ради чужой правды. Моя жена с дочерью продали бы меня за новый «Бентли», даже не моргнув глазом. Я предлагаю вам работу. Вы переезжаете в мой дом. Вы будете изображать мою… ну, скажем так, позднюю душевную привязанность. Вы будете управлять домом, а я буду готовить вас к роли управляющего. Взамен после моей смерти вы получите фиксированную сумму и возможность вернуть свою дочь. Но Лариса с Наташкой не будут знать об условиях завещания до самого конца. Пусть побегают вокруг, пусть попытаются вам угодить или, наоборот, навредят. Мне будет интересно наблюдать. Ну, что скажете?
В голове у Алевтины пронеслось вихрем: «Маришка. Адвокаты. Квартира. Возможность забрать её, вырвать из того гламурного, испорченного мирка, который построил для неё Михаил». Сердце заколотилось с бешеной силой.
— Это… это может вернуть дочку? — выдохнула она.
— Гарантированно, — твёрдо кивнул Геннадий Васильевич. — Мой юрист завтра же оформит на вас аванс. Вы сможете нанять лучшую адвокатскую команду и начать процесс по пересмотру решения о месте жительства ребёнка уже на следующей неделе. Но условие одно: вам придётся выдержать серьёзный прессинг моей «семейки». Они вас сожрут, если дадите хоть малейшую слабину. Вы готовы?
Продолжение: