Предыдущая часть:
Вечер, начавшийся так сумбурно и тревожно, постепенно наполнился тихим, почти семейным уютом. Но покоя не было в сердце у Алевтины. Она чувствовала, как в воздухе висит неразряженная угроза, тяжёлая и липкая.
Тихий треск и шипение, доносящиеся из-за тяжёлой бархатной портьеры в углу гостиной, были едва слышны. Но для Алевтины они прозвучали громче грома. Она сидела в смежной комнате — небольшом кабинете — и как раз проверяла старую радионяню, которую нашла в детской много лет назад. Приёмник был настроен на ту же частоту, что и передатчик, спрятанный за шторой. Холодея, она прижала его к уху.
— …Саш, ты понимаешь, что времени совсем нет? — голос Ларисы искажался помехами, но слова были чёткими, отточенными отчаянием. — Он собирается переписать завещание по-настоящему. Не эту месячную фикцию, а всё. И всё — на эту выскочку-поломойку.
— Лара, успокойся, — отвечал мужской голос, бархатный, с профессионально-успокаивающими интонациями. Голос Александра Решетникова, личного врача Березина, того самого, что ставил «неверные» диагнозы. — Я не могу просто так приехать и вколоть ему что попало. Там теперь круглосуточная охрана, да и эта Алевтина, как коршун, вьётся.
— Я всё устрою, — прошептала Лариса, и в её шёпоте слышался лёд. — Она уедет. Я её отправлю за каким-нибудь срочным лекарством в ночную аптеку. А ты приедешь якобы на плановый ночной осмотр. Скажешь, что начался криз, нужно снять болевой синдром… Укол — и всё. Сердце остановится. Естественно.
— Это риск, Лара. Огромный риск. Нас могут…
— Цена вопроса — треть! Треть империи Березина! — резко вставила она. — Ты же всегда мечтал о собственной клинике. Вот она, твоя возможность. Но действовать нужно сегодня. Сейчас!
На другом конце короткая, тяжёлая пауза.
— Хорошо. Готовь почву. Я приеду в восемь. Приготовь что-нибудь из его обычных лекарств для виду, а я привезу свой шприц.
Щелчок. Тишина.
Алевтина медленно опустила приёмник. Её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она посмотрела на часы. Без пятнадцати шесть. В запасе было чуть больше двух часов.
— Мам?
В дверях кабинета стояла Марина. Дочь смотрела на неё с безмолвной тревогой.
— Ты такая бледная… Всё хорошо? Мне показалось, это папа звонил…
— Нет, милая, не папа, — Алевтина быстро спрятала радионяню в карман передника, сделав на лице успокаивающую улыбку. — Всё хорошо. Иди, поиграй с Графом в саду. Мне нужно сделать один важный звонок.
— Мам, а правда, что дедушка Гена выздоровеет? — спросила Марина, не уходя.
— Правда, солнышко. Если мы ему поможем. А теперь иди, пожалуйста.
Когда дочь вышла, Алевтина набрала номер, который теперь знала лучше своего.
— Борис Глебович? Это я. Очень срочно. Они решили действовать сегодня вечером.
— Кто? Что? — голос врача мгновенно стал собранным, жёстким.
— Лариса и Решетников. Я подслушала. Они планируют в восемь вечера… укол. Борис, что делать? Если я вызову полицию сейчас, она выкрутится. У меня только эта запись, а качество ужасное, она всё отрицает.
— Спокойно, — послышался твёрдый, обнадёживающий тон. — Мы их возьмём, но не обычной полицией. У страховой компании, которая обслуживает клинику Решетникова, есть своя служба безопасности. Там работают бывшие оперативники, и они давно точат на него зуб — подозревают в махинациях со страховыми выплатами. Я позвоню своему знакомому. А тебе что делать?
— Мне? — Алевтина глубоко вдохнула, собирая волю. — Вести себя как обычно. Сделать вид, что мне нужно срочно отлучиться, как она и планирует. А самой… спрятаться в доме.
— Спрячь и дочь. И будь осторожна. Кажется, всё это становится по-настоящему опасным.
***
В это же время в шикарной, но безвкусно обставленной квартире Михаила гремел скандал. Ирина в шёлковом халате, расшитом драконами, стояла посреди гостиной, уперев руки в бока.
— Миша, ты просто тряпка! — кричала она, её красивое лицо исказила злоба. — Твоя дочь сбежала к этой мымре, а ты сидишь, сложа руки!
— Ир, перестань, голова раскалывается, — поморщился Михаил, отхлёбывая коньяк. — Ну сбежала и сбежала. Пусть там поживёт. Мне, кстати, меньше проблем. Ты же сама жаловалась, что она тебе под ногами путается.
— Ты совсем из ума выжил? — Ирина подскочила к нему так близко, что он почувствовал запах её дорогого парфюма, смешанный с яростью. — Ты хоть понимаешь, что она может там наболтать?
— Что такого она может наболтать? — удивился Михаил, отстраняясь.
— Да всё! — Ирина забегала по комнате, как раненый зверь в загоне. — Я же говорила по телефону при ней! С отцом!
— С каким отцом? — Михаил нахмурился. — Твой отец в Воронеже, на пенсии. Ты сама говорила.
Ирина резко остановилась. Она обернулась к нему, и её глаза сузились до опасных щелочек.
— Мой настоящий отец — Олег Петрович. Администратор той самой больницы. Тот самый, кто прикрывает все наши «поставки».
Михаил открыл рот. Он смотрел на неё, медленно осознавая.
— Олег Петрович? Но… ты же говорила, что он просто полезный знакомый…
— Мало ли что я говорила! — выкрикнула она. — Я его внебрачная дочь. Мы это не афишируем. Но именно через меня он вышел на тебя, чтобы организовать схему с лекарствами. А твоя Маринка слышала, как я с ним вчера обсуждала последнюю партию! И слышала, как я говорила, что Алевтину надо было убрать ещё тогда, в больнице!
— Ты… ты хотела её убить? — Михаил встал, и лицо его стало серым.
— Я хотела, чтобы она исчезла! А теперь она в шоколаде, а мы сидим по уши в грязи! Если эта дрянь-девчонка сейчас ляпнет Березину или своей мамаше про мои разговоры с отцом, они сложат два и два очень быстро! И тогда сядут все! И папа, и я, и ты! По самое не могу!
Михаил схватился за голову. Комната поплыла у него перед глазами.
— Господи… Во что я вляпался…
***
Стрелки массивных напольных часов в холле особняка Березиных медленно, неумолимо приближались к восьми. Дом погрузился в подозрительную, зловещую тишину. Алевтина, следуя плану, громко, на весь дом объявила, что срочно едет в аптеку за редким лекарством для Геннадия Васильевича, и вывела свою неказистую машину за ворота. Лариса, наблюдая из окна, злорадно усмехнулась.
Но Алевтина не уехала. Она загнала машину в дальний, гостевой гараж, а сама, крадучись, вернулась в дом через чёрный ход, ведущий из сада в кладовую. Согласно инструкциям Бориса, она спряталась в просторной гардеробной, смежной со спальней Геннадия Васильевича. Дверь туда была скрыта панелью, о которой знали лишь немногие.
Бизнесмен лежал в постели. Он был бледен, но не от болезни — от колоссального нервного напряжения. Борис Глебович успел предупредить его обо всём.
Ровно в восемь в спальню вошла Лариса. Она была одета в элегантное вечернее платье, словно собиралась в ресторан или в театр.
— Я привела Александра Юрьевича, Гена. Он посмотрит тебя, ты сегодня какой-то беспокойный.
— Пусть заходит, — прохрипел Березин, закрывая глаза. — Что-то мне нехорошо. Сердце давит, дышать тяжело.
— Отлично, — оговорилась она, поймав себя на слове. — То есть, конечно, врач сейчас поможет.
В спальню уверенным шагом вошёл Решетников. Высокий, холёный, с дорогой кожаной клинической сумкой в руке.
— Добрый вечер, Геннадий Васильевич. Какие жалобы? — спросил он профессионально-сочувствующим тоном.
— Да помираю, доктор, — простонал Березин. — Всё болит. Сделайте уж что-нибудь, чтобы не мучиться.
— Конечно, конечно. Я как раз подготовил специальный коктейль. Сильное обезболивающее и мягкое успокоительное. Вы просто спокойно уснёте, и боли не будет. Вообще.
Врач открыл сумку, достал стерильный шприц, уже наполненный прозрачной жидкостью. Алевтина в гардеробной, глядя в щель, зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом.
Решетников подошёл к кровати. Лариса осталась у окна, нервно теребя край тяжёлой шторы, её взгляд был прикован к действиям врача.
— Давайте вашу руку, — мягко сказал Решетников.
Геннадий Васильевич послушно протянул исхудавшую, в синих прожилках вен руку. Врач профессиональным движением наложил жгут, постучал по коже, отыскивая вену.
— Прощай, Гена, — тихо, почти беззвучно прошептала Лариса, глядя в тёмное окно.
— Не торопись прощаться, дорогая, — вдруг громко и совершенно здоровым голосом произнёс Березин.
В тот же миг дверь гардеробной распахнулась. Из темноты вышла Алевтина. В её поднятой руке был включённый телефон, экран которого ярко светился в полумраке комнаты.
— Стоять! — крикнула она, и её голос прозвучал металлически чётко.
Решетников дёрнулся от неожиданности. Игла шприца рванулась и оцарапала кожу Березина, но не вошла.
Лариса обернулась. Её лицо исказилось гримасой неподдельного ужаса.
— Ты… Ты же уехала! — выдохнула она.
— Не повезло, — холодно сказала Алевтина.
Ещё не успела Лариса что-то возразить, как основная дверь в спальню с грохотом распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. В комнату ворвались трое крепких мужчин в строгой штатской одежде и… Борис Глебович Антонов. Его лицо было суровым и решительным.
— Всем оставаться на местам! Не двигаться! — рявкнул один из оперативников, предъявляя удостоверение. — Работает служба безопасности страховой компании «АСКЛИ». У вас есть право хранить молчание…
Решетников, поняв, что игра проиграна, одним резким движением попытался швырнуть шприц в сторону открытого окна. Но Борис, ожидавший подобной уловки, молниеносно перехватил его руку в железную хватку.
— Не так быстро, коллега, — прозвучал его низкий, спокойный голос. — Медицинские артефакты лучше сдавать по акту.
Выкручивая запястье, он заставил пальцы врача разжаться. Шприц с прозрачной жидкостью упал на толстый персидский ковёр без единого звука.
— Это вещдок, — констатировал один из оперативников, аккуратно поднимая его при помощи носового платка. — И нам очень пригодится для экспертизы.
— Это же просто… просто сильное снотворное! — залепетал Решетников, которого уже прижали лицом к стене, фиксируя ему руки за спиной. — Пациент сам просил облегчить страдания! Я действовал строго по протоколу!
— Протокол, предполагающий летальный исход? — сухо парировал оперативник, упаковывая шприц в специальный пластиковый пакет. — Классика жанра. Дигоксин, если я не ошибаюсь, или что-то в том же роде. Экспертиза всё покажет.
Лариса, наблюдая за крахом всего своего плана, медленно сползла на пол, словно у неё подкосились ноги. Она закрыла лицо изящными, дрожащими руками, и её голос, когда она заговорила, был тонким и жалобным, полным театрального ужаса:
— Это ужасная ошибка… Я ничего не знала! Он сам пришёл, сказал, что Гене стало хуже… Я думала, он хочет помочь!
Геннадий Васильевич, тем временем, медленно сел на кровати, спустив ноги. Его лицо было непроницаемой маской из презрения и усталости.
— Я слышал твой разговор, Лариса. Весь. «Треть империи», — произнёс он с ледяной чёткостью. — Ты, дорогая моя, страшно продешевила. Оказывается, моя жизнь стоит гораздо дороже. Уведите их, — скомандовал он начальнику охраны, вошедшему вслед за оперативниками. — Заявление я напишу завтра утром. А сейчас… я хочу отдохнуть. От всей этой грязи, лжи и алчности.
Когда охрана поднимала с пола Ларису, чтобы вывести, та на мгновение вырвалась и обернулась к Алевтине. Её взгляд был настолько насыщенным, концентрированным ядом, что казалось, воздух между ними действительно зашипел от ненависти.
— Это ты… Это ты всё подстроила, поломойка! — прошипела она, и каждое слово было подобно плевку.
Алевтина встретила этот взгляд не моргнув. В её глазах не было ни страха, ни триумфа — только холодная, чистая решимость.
— Нет, Лариса Анатольевна. Я не подстраивала. Я просто вымыла мусор из этого дома. Разве вы не заметили, как стало чище?
Продолжение: