Предыдущая часть:
Следующее утро в особняке наступило тихое, умытое, словно после долгой и тяжёлой грозы. Геннадий Васильевич, одетый не в пижаму, а в удобный домашний костюм, сидел в своём кабинете за массивным столом. Напротив него, в кожаных креслах, расположились Алевтина и Борис Глебович.
— Даже не знаю, с каких слов начать, — тихо произнёс пожилой хозяин, перебирая стопку бумаг. — Как благодарить людей, которые буквально выдернули тебя из лап не болезни, а… собственной семьи? Вы спасли мне жизнь. В самом прямом смысле.
— Мы просто сделали то, что должен делать любой порядочный человек, — скромно ответил Борис. — Но, Геннадий Васильевич, у меня, пожалуй, есть новость, которая может оказаться для вас даже важнее. Она касается вашего здоровья.
— Куда уж важнее? — устало усмехнулся Березин.
— Вчера, пока мы ждали оформления документов в полиции, я взял у вас образец крови. И отвёз его, а также те снимки и историю болезни, что мы изъяли из кабинета Решетникова, в независимую лабораторию к моему старому другу. — Борис сделал паузу, собираясь с мыслями. Результаты… они шокирующие.
В кабинете повисла напряжённая, звенящая тишина.
— У вас нет онкологии, Геннадий Васильевич, — наконец произнёс Борис, глядя ему прямо в глаза.
— Что? — только и смог выдохнуть Березин. Его пальцы судорожно сжали ручку кресла. — Но… боли? Слабость? Кровь в анализах?
— Это симптомы запущенной, прободной язвы желудка, которую годами «лечили» неправильно, — объяснил Борис. — Она даёт очень похожую клиническую картину, особенно если врач… намеренно фальсифицирует описания снимков и подтасовывает анализы. Решетников показывал вам, скорее всего, чужие снимки или просто лгал.
Геннадий Васильевич сначала побледнел, затем густая краска медленно залила его шею и лицо. Он встал, шатаясь, опираясь на стол.
— Значит… этот подонок… этот ублюдок травил меня химиотерапией… от язвы? — его голос дрожал от нарастающей, бессильной ярости.
Борис кивнул, его лицо было скорбным.
— Похоже, это был план Ларисы с самого начала. Не ждать естественного конца, а создать его искусственно, ускорив.
Березин закрыл лицо ладонями. Его могучие плечи задрожали. Сначала это были сухие, тяжёлые рыдания, а потом он просто молча трясся, выпуская наружу год страха, боли и предательства. Алевтина встала и, не говоря ни слова, обняла его за плечи, как обнимала бы собственного отца.
— Я буду жить, — наконец прошептал он, вытирая лицо. — Чёрт возьми, я буду жить!
— Будете, Геннадий Васильевич, — твёрдо сказала Алевтина. — Долго. И, надеюсь, счастливо.
Он поднял на неё заплаканные, но теперь ясные глаза.
— Алевтина, Борис… слушайте меня внимательно. Я принял решение. Я переписываю завещание. По-настоящему. Всё — вам. Дом, бизнес, активы. Вы теперь моя семья. Единственная, которая у меня есть.
Алевтина медленно покачала головой. В её глазах не было и тени сомнения или алчности.
— Нет.
— Что? — Березин оторопело посмотрел на неё. — Что значит «нет»? Ты же спасла мне жизнь! Ты заслужила это в сто раз больше, чем те стервятники!
— Потому что большие деньги — это большая беда и большое искушение, — тихо, но необычайно твёрдо произнесла она. — Посмотрите на вашу семью. На Ларису, на Наталью. Деньги не принесли им счастья. Они просто… съели их изнутри, оставив только пустую алчность. Я не хочу, чтобы с Мариной случилось то же самое. Я не хочу, чтобы она росла, думала, что ей всё можно купить. Мне нужна не империя, Геннадий Васильевич. Мне нужна справедливость. Чтобы мне вернули мою дочь. Официально, навсегда. Вот и всё.
Березин смотрел на неё с немым, растущим изумлением. Потом его губы дрогнули, и он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, которого, казалось, в этих стенах не слышали годами.
— Ты отказываешься от миллионов… ради девочки? Ради простого человеческого счастья?
— А разве счастье бывает другим? — просто ответила Алевтина, и в её улыбке было столько света, что Борис, смотревший на неё, не смог сдержать своего восхищения.
— Невероятная женщина, — пробормотал он себе под нос, и сердце его сжалось от какого-то нового, тёплого и щемящего чувства.
В этот момент на столе зазвонил телефон Алевтины. Она взглянула на экран.
— Неизвестный номер… — нахмурилась она, поднося трубку к уху. — Алло?
— Мама… Мамочка… — в трубке послышался сдавленный, полный ужаса шёпот Марины. — Помоги… Они забрали Графа…
Лёд пробежал по спине Алевтины.
— Что? Кто забрал? Мариш, ты где? Ты же должна быть в своей комнате!
— Мы… мы гуляли в саду… — девочка говорила, задыхаясь от слёз. — Подъехала машина… из неё выскочила тётя Наташа… Она выстрелила в Графа чем-то из трубочки… он упал… они затащили его в багажник… Наташа сказала… чтобы ты ехала одна на старый папин склад… иначе собаку мы с того света не увидим…
— Какой склад? Какой именно? — голос Алевтины стал резким, командным.
— Тот… где они раньше грузы хранили… на окраине… Мама, мне страшно… она сказала, что если увидит кого-то ещё…
Связь оборвалась.
Алевтина опустила телефон. Лицо её было белым как мел.
— Наталья. Она требует, чтобы я приехала на склад одна. Иначе убьёт Графа.
— Я еду с тобой, — мгновенно вскочил Борис.
— Нет! — резко сказала Алевтина. — Она сказала — одна. Если увидит кого-то… она ведь не в себе, Борис. Она на всё способна.
— Я знаю этот склад, — неожиданно сказал Геннадий Васильевич, поднимаясь. В его глазах вновь загорелся стальной, решительный блеск. — Это на промзоне, старый ангар. Я строил его двадцать лет назад. Нет, Алевтина, одна ты не поедешь. Это ловушка. Но мы будем умнее.
Он повернулся к Борису.
— Доктор, вы за рулём? У меня есть план. Мы поедем на моей машине, она не привлечёт внимания. Отстанем. Аля подъедет первой, как того требуют. А мы… мы зайдём с тыла. Я знаю там все ходы, все лазейки. Никто не знает этот ангар лучше меня.
***
Заброшенный складской комплекс на самой окраине города и впрямь выглядел как декорация к триллеру. Ржавые, покосившиеся ворота, выбитые стёкла, мрачная тишина, нарушаемая лишь шелестом мусора под ветром. Алевтина, доехавшая на такси, чтобы не светить своей машиной, медленно вышла и направилась к зияющему чёрному проёму главного ангара.
— Наталья! Я здесь! Где собака?
Ответом ей было громкое лязганье. В полумраке ангара с резким скрежетом зажглись несколько мощных прожекторов, ослепив её. Из-за лучей света раздался насмешливый, истеричный голос:
— Явилась! Наша великая спасительница, благодетельница!
На металлическом помосте, нависавшем над пустым цехом, стояла Наталья. Рядом с ней, привязанный к ржавой трубе, сидел Граф. На могучем псе был намордник, а его движения были вялыми, заторможенными — видимо, от транквилизатора. Но даже в полудрёме он глухо рычал, почуяв Алевтину.
Алевтина замерла, увидев не только Наталью. Рядом с ней, облокотившись на перила, стояла Ирина. Она лениво поигрывала в руках компактным пистолетом — травматическим, но от этого не менее грозным на вид.
— Привет, Золушка, — сладко протянула Ирина, и её губы растянулись в карикатурной улыбке. — Не ждала?
— Ирина? — Алевтина не могла скрыть изумления. — Ты что здесь делаешь?
— А мы, можно сказать, подруги по несчастью, — засмеялась Наталья, и её смех был нервным, срывающимся. — Ты у нас обеих жизнь отняла. У меня — наследство, у Ирки — мужика и безбедное будущее. Решили, что месть — блюдо, которое лучше подавать на двоих.
— Что вам нужно? — крикнула Алевтина, заставляя голос звучать твёрже, чем она чувствовала.
— Собака? — фыркнула Ирина. — Собака — это просто приманка, голубушка. Нам нужны документы. Или, вернее, цифры. Ты сейчас возьмёшь телефон и позвонишь своему новому папочке. Скажешь, чтобы он немедленно, сию секунду перевёл пятьдесят миллионов на счёт, номер которого я тебе продиктую. Иначе… — она небрежно повела стволом в сторону Графа.
— Вы с ума сошли! Это же чистой воды грабёж! Тюрьма!
— А нам терять нечего! — прошипела Наталья, и в её глазах вспыхнула настоящая одержимость. — Всё уже потеряно! Только деньги, только они всё исправят!
В этот момент в ворота ангара, скрипя шинами по бетону, въехал седан. Из него выскочил Михаил. Он был бледен, его взгляд метался от Ирины к Алевтине.
— Ира! Что ты творишь? Ты сказала, мы просто поговорим с Аллой! Зачем пистолет? Зачем собака?
— О, а вот и наш верный Ромео явился, — с презрением сказала Ирина и тут же направила пистолет на него. — Миш, дорогой, помолчи и постой там, где стоишь. Ты мне будешь нужен как козёл отпущения. Вот получим деньги — и я расскажу полиции красивую историю о том, как ты, обозлённый бывший муж, организовал похищение собаки и шантаж, чтобы насолить бывшей жене и её новому покровителю. А я — несчастная жертва, которую ты втянул. Гениально, правда?
Михаил замер. Он смотрел на женщину, ради которой разрушил семью, предал дочь, пошёл на преступления. И видел теперь не страстную любовницу, а холодного, расчётливого монстра. Его взгляд медленно перешёл на Алевтину. Она стояла одна, маленькая и, казалось бы, беззащитная, в центре этого бетонного колизея, освещённая слепящим светом. И она не отводила глаз от двух обезумевших женщин, и в её позе не было страха — только ледяное, абсолютное презрение.
Что-то щёлкнуло в его сознании. Какая-то старая, давно забытая схема сработала. Совесть? Честь? Просто осознание всей глубины падения?
— Алла… — прошептал он.
— Звони, папаша! — крикнула Наталья, спускаясь с лестницы. В её руке блеснул длинный кухонный нож. Она подошла к Графу и приставила лезвие к его горлу. — Считаю до трёх! Раз!..
— Не трогай его! — Алевтина бросилась вперёд.
— Стой! — Ирина выстрелила. Выстрел был оглушительно громким в замкнутом пространстве. Пуля ударила в бетон в полуметре от Алевтины, высекая сноп искр.
— Два!..
Наталья занесла руку с ножом. И в этот миг Михаил рванулся с места. Он не думал. Он просто действовал.
— Нет!
Он сбил Наталью с ног тяжёлым толчком плеча за долю секунды до того, как лезвие коснулось шерсти пса. Они оба грохнулись на бетон. Нож отлетёл в сторону с металлическим лязгом.
Ирина, увидев, что план рушится, с диким воплем развернулась и навела пистолет прямо на Алевтину. Её палец судорожно дёрнулся на спуске.
Щёлк.
Выстрела не последовало. Лишь сухой, издевательски бесплодный щелчок затвора. Пистолет дал осечку. Либо патроны были бракованные, либо оружие просто не выдержало долгого хранения.
На её лице застыла гримаса невероятного изумления и ярости. И в этот же момент с противоположного конца ангара, выбив старую, почти сгнившую дверь, ворвались Борис и Геннадий Васильевич. Старик, несмотря на возраст и болезнь, держал в руках тяжёлую монтажку, а его глаза горели боевым огнём.
— Всё кончено, Ирина! — прогремел голос Бориса.
Ирина, увидев их, отшатнулась. Пистолет со звоном упал на пол. Она медленно подняла руки.
Геннадий Васильевич подошёл к Наталье, которую Михаил теперь держал, прижимая к полу. Падчерица рыдала, размазывая грязь и слёзы по лицу, бормоча что-то несвязное.
Березин смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором не осталось ни капли тепла.
— Ты мне больше не дочь. Никогда не была, как теперь выясняется. И никогда ею не станешь.
***
Прошло три месяца. Суд был скорым и суровым. Лариса и Наталья получили длительные сроки за мошенничество в особо крупных размерах, покушение на убийство и похищение. Ирина, помимо организации преступной группы, пошла по статье за незаконный оборот сильнодействующих препаратов — тут к делу подключились показания медсестры Тамары, которая, пытаясь смягчить свою участь, сдала всех сообщников. Отец Ирины, Олег Петрович, был арестован прямо в своём кабинете. Показания дочери и неопровержимые документы, найденные Борисом, похоронили его карьеру и свободу на долгие годы.
Михаил отделался условным сроком. На суде Алевтина, к удивлению многих, выступила в его защиту. Она рассказала, как он в решающий момент бросился спасать её и собаку, как помешал Наталье. Суд счёл это деятельным раскаянием и смягчающим обстоятельством. Приговор — три года условно с испытательным сроком. Бизнес «Млогистик» был конфискован и позже возвращён Алевтине как пострадавшей стороне. Квартира тоже отошла ей. Михаил остался ни с чем, но, как ни странно, обрёл нечто другое — тяжёлое, горькое, но очищающее понимание.
Он уехал в деревню к своей старенькой матери, Зое Ивановне. Там, вдали от городской суеты и соблазнов, он начал жизнь заново. Чинил соседям крыши, копал огороды, помогал по хозяйству. Работа руками и простая, честная жизнь медленно лечили его изломанную душу.
А Алевтина и Борис сыграли свадьбу. Не пышную, но очень тёплую, в кругу самых близких: Геннадия Васильевича, Марины, пары коллег Бориса. На торжестве, когда тосты уже смолкли, старый бизнесмен подозвал к себе молодожёнов и вручил Алевтине плотную папку.
— Это не деньги, Аля. Я помню твои слова. Но это — документы. Я выкупил то самое здание бывшей городской поликлиники, что много лет стояло заброшенным. Отремонтировал его с ног до головы, завёз самое современное оборудование. Теперь это — «Медицинский центр семьи Антоновых». — Он перевёл взгляд на Бориса. — Доктор Антонов — здесь главный врач. А Алевтина Антонова — управляющий директор. Так что лечите людей. По-честному. Как вы умеете.
Алевтина не смогла сдержать слёз. Она молча обняла Геннадия Васильевича, а он, смущённо похлопав её по спине, прошептал: «Ну, полно, девчонка…»
— Мам! Пап! — к ним подбежала Марина, сияющая в своём нарядном платье. Рядом с ней скакал совершенно здоровый и довольный Граф, на шее которого болтался огромный бант. — Смотрите, нам посылка пришла!
Девочка протянула простую картонную коробку. Алевтина открыла её. Внутри, на мягкой стружке, лежали десятки крупных, румяных яблок. Они пахли солнцем, деревней и чистотой. Среди них лежала записка, написанная корявым, но старательным почерком Михаила:
«Алле, Борису и Маришке. Самые чистые, с маминого сада. Без всякой химии. Вы будьте счастливы. А я… я постараюсь. Человеком.»
Борис обнял жену за плечи, притянув к себе.
— Кажется, он и вправду пытается исправиться, — тихо сказал он.
— Похоже на то, — улыбнулась Аля, поднося к лицу одно из яблок и вдыхая его свежий, простой аромат.
Они стояли втроём — она, Борис и Марина — на пороге нового, светлого здания с вывеской «Семейный медицинский центр Антоновых». Граф терся головой о ногу Марины, требуя ласки. Впереди была работа. Много работы, бессонных ночей, спасённых жизней и маленьких, но таких важных побед. И простая, человеческая, заслуженная счастье.