Предыдущая часть:
Алевтина вошла в комнату с небольшим подносом в руках.
— Ваша картошечка, Геннадий Васильевич. Всё, как заказывали. Только не на сале, а на рубашке, с укропом. И один огурчик, для аппетита.
Бизнесмен с почти мальчишеской жадностью набросился на еду. Лариса стояла, бессмысленно хватая ртом воздух. Её мозг отказывался понимать происходящее. Муж должен был умирать. Таблетки, которые она тайком подменила, купив за огромные деньги у знакомого фармацевта, должны были тихо и незаметно добить его слабое сердце за считанные дни. Почему он… оживает?
— Это… это же чудо какое-то… — выдавила она наконец, и в её голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу растерянность.
— Это не чудо, Лариса Анатольевна, — сказала Алевтина, поворачиваясь к ней. Взгляд её был прямой, проницательный, будто видящий насквозь. — Это просто хороший уход. И правильные, вовремя назначенные витамины. Я слегка скорректировала курс лечения. Старые таблетки, как выяснилось, вызывали у Геннадия Васильевича тяжёлые побочные эффекты. Совсем не подходили.
Лариса побледнела окончательно. Она всё поняла. Алевтина знает. И она не просто знает — она уже действует.
***
Днём к кованым воротам особняка подкатил чёрный Mercedes. Охрана доложила по внутренней связи:
— Алевтина Никитишна, к вам посетитель. Мужчина. Говорит, что… ваш муж. С цветами.
Алевтина подошла к монитору системы видеонаблюдения. На экране чётко виднелась фигура Михаила. Он стоял, прислонившись к блестящему капоту своей машины, с огромным, безвкусно пышным букетом роз в руках. Выражение лица у него было подобранное — виновато-торжественное, с намёком на задумчивую грусть.
— Пригласите его во внутренний двор, — спокойно распорядилась Алевтина. — Но в дом не впускать. Я выйду сама.
Она накинула на плечи лёгкий кардиган и вышла на крыльцо. Рядом с ней, тяжело переступая огромными лапами, проследовал Граф — массивный чёрный волкодав, любимец Геннадия Васильевича. Лариса ненавидела пса и мечтала усыпить его сразу после смерти мужа. Граф отвечал ей взаимностью, рыча при каждом появлении. А вот Алевтину пёс признал сразу, почувствовав спокойную, добрую силу.
— Аллочка, милая! — Михаил бросился к ней, широко раскинув руки, будто собираясь обнять. — Наконец-то! Прости меня, пожалуйста, нам срочно нужно поговорить!
Алевтина осталась стоять на верхней ступеньке крыльца, скрестив руки на груди. Граф пристроился рядом, насторожив уши.
— «Милая»? — переспросила она с лёгкой, ледяной усмешкой. — А как же «тряпка»? Или «санитарка»? Вы, кажется, перепутали адреса, Михаил.
— Ой, забудь это, забудь! — он сделал шаг ближе, но Граф издал низкое, предупреждающее ворчание, заставив его замереть. — Это было помрачение, глупость! Алла, давай начнём всё с чистого листа. Мы же семья! Подумай о Маришке… она так скучает по тебе, плачет по ночам…
Он знал, куда бить. При упоминании дочери сердце Алевтины сжалось острой, знакомой болью. Но она смотрела ему в глаза — и видела в них не раскаяние, не любовь, а бегающие, как у загнанного зверька, цифры. Его взгляд скользил не по её лицу, а по фасаду особняка, по дорогой отделке, прикидывая стоимость каждого квадратного метра.
— Ты хочешь вернуть семью? — уточнила Алевтина, и в её голосе вдруг прозвучала наигранная, слащавая ласковость.
— Да! Да, конечно! Я всё для этого сделаю! Всё, что скажешь!
— Тогда ответь мне на один простой вопрос. Где сейчас Марина? Почему она не с тобой?
Михаил на секунду запнулся.
— Дома… уроки делает. Я бы её привёз, конечно, но она слегка приболела, температура…
— Врёшь, — тихо, но очень чётко сказала Алевтина. — Я звонила ей час назад. Телефон выключен. Ты даже не знаешь, где твоя дочь, «любящий отец». Ты оставил её с этой своей Ириной, которая, как я знаю, заставляет её мыть посуду после своих вечеринок, пока ты здесь разыгрываешь жалкую комедия с розами.
Маска мгновенно спала с лица Михаила. Притворная нежность сменилась злобной гримасой.
— Аля, ты не понимаешь… — начал он, но она перебила.
— Я всё прекрасно понимаю. Понимаю, что ты пришёл не ко мне, а к деньгам Березина.
— Ну и что ты теперь из себя строишь, а? — он сделал ещё шаг, уже не обращая внимания на рычащего пса. Лицо его исказилось злобой и завистью. — Барыню? Княгиню? Думаешь, подцепила богатого развалюху и теперь вознеслась? Да ты без меня — никто! Никто, слышишь! Ты всего лишь…
Шерсть на загривке Графа встала дыбом, превратив его в грозное, живое оружие.
— Граф, — тихо, но чётко произнесла Алевтина. — Фас.
Пёс не залаял. Он просто сорвался с места, как чёрная, стремительная молния. Михаил дико заорал, швырнув букет роз куда-то в сторону.
— Убери собаку! Убери!
Он развернулся и побежал к воротам, но путь был далёк. Граф настиг его уже у старого раскидистого дуба посреди идеального газона. Зубы громко клацнули в сантиметре от его икры. Михаил, проявив чудеса спринтерской и акробатической прыти, каким-то чудом взмыл вверх и вцепился в нижнюю ветку.
— Помогите! Уберите этого зверя! — визжал он, обнимая кору, как потерпевший кораблекрушение матч.
Алевтина, стоя на крыльце, рассмеялась. Звук был сухим, безрадостным.
— Сиди. Сиди и подумай о своём поведении. Граф тебя покараулит, пока я не решу иначе.
Она повернулась и медленно пошла в дом. И впервые за долгое время почувствовала, как с души спадает огромный, давивший её камень страха и унижения. Этот человек больше не мог её запугать.
***
Борис Глебович сидел в своей старенькой машине неподалёку от складских помещений фирмы «Млогистик». Уже второй час он вглядывался в полуоткрытые ворота через бинокль. Его худшие подозрения подтверждались на глазах.
К складу подъехал неприметный белый фургончик с неброской эмблемой медицинской утилизации. Из него вышли двое грузчиков — те самые лица, которые Борис не раз видел в больничных коридорах, выполняющими поручения Тамары Ивановны. Ловко, привычными движениями они начали перегружать картонные коробки из фургона в одну из стоявших наготове длинномерных фур «Млогистика».
«Значит, схема такая, — тихо бормотал Борис, наводя объектив камеры телефона на происходящее. — Списывают препараты как некондицию или утиль, вывозят якобы на уничтожение, а на самом деле… перегружают и отправляют на чёрный рынок. В регионы, где спрос и меньше контроля».
В этот момент к фуре, прихрамывая, подошёл сам Михаил. Он был уже в чистых, новых брюках, но лёгкая хромота выдавала недавнее приключение с Графом. Михаил что-то деловито сказал водителю, передал ему толстый конверт и похлопал по плечу, будто отправляя в ответственную командировку.
«Попался, — мысленно резюмировал Борис, останавливая запись. — Связь налицо. Администратор больницы, старшая медсестра и этот прохвост. Теперь есть что предъявить.»
Он набрал номер своего друга, с которым учился ещё в мединституте.
— Серёга, привет. Дело есть. Крупное, с доказательствами, касается хищений онкопрепаратов. Да, очень срочно. Подъезжай сюда, на Якорную, 15. Объясню на месте.
***
Тем временем в особняке Алевтина продолжала свою тихую зачистку. Проходя по второму этажу мимо комнаты Натальи, она услышала сдавленный, истеричный шёпот. Дверь была приоткрыта.
— Мне нужно ещё немного времени! Я отдам! Мама всё решит, она найдёт выход! — всхлипывал голос.
Затем раздался звук брошенной трубки и суетливое шуршание — Наталья, видимо, начала лихорадочно рыться в шкатулке с драгоценностями.
Алевтина тихо вошла, не стуча.
— Проблемы, Наталья?
Девушка вздрогнула так сильно, что выронила из рук массивное бриллиантовое колье. Оно со звоном упало на паркет.
— Ты! Пошла вон! Не смей входить ко мне без стука! — закричала она, но в её голосе звучала не сила, а паника.
— Это, вообще-то, теперь и мой дом тоже, — мягко напомнила Алевтина, оглядывая комнату. — Что ты ищешь? Деньги на расплату?
Её взгляд упал на разбросанные по туалетному столику бумаги. Долговые расписки. Суммы в них были астрономическими, с шестью нулями. Одна — на пять миллионов рублей — была помечена красным восклицательным знаком и датой просрочки.
Алевтина медленно подняла бровь.
— Так вот в чём дело… Вот почему вы с матерью так спешили похоронить Геннадия Васильевича. Тебя прижали коллекторы, да?
— Не твоё собачье дело! — выкрикнула Наталья, но слёзы текли по её щекам. — Это всё ты виновата! Ты подменила таблетки! Я знаю, это ты!
— Ага, — холодно произнесла Алевтина. — Призналась. Значит, это вы с матерью травили его, чтобы побыстрее получить наследство и покрыть твои долги. Мило.
— А ты докажи! Никто тебе не поверит! Ты же всего лишь санитарка-поломойка!
— Я — официальный опекун. И у меня в ключевых комнатах, — Алевтина указала на почти незаметный маленький купол в углу потолка, — стоят камеры, которые Геннадий Васильевич приказал установить на следующий день после моего приезда. Со звуком. Геннадий Васильевич уже всё видит и слышит. Хочешь, включим ему запись прямо сейчас?
Наталья побледнела так, что даже губы побелели. Она медленно сползла на пол, обхватив голову руками.
— Мне конец… Всё, конец…
— Да, тебе конец, — безжалостно согласилась Алевтина. — Но у тебя ещё есть выбор. Либо ты сдаёшь мать и того, у кого вы брали отраву, либо идешь под суд как организатор покушения на убийство. Выбирай.
Договорить она не успела. В этот момент со стороны парадного входа раздался грохот, будто кто-то с силой барабанил в массивные ворота. Затем — голоса охраны, скрип открывающейся калитки. И в следующий миг в холл, запыхавшаяся, в порванной на локте куртке и с рюкзаком на одном плече, ворвалась девочка-подросток. Лицо её было грязным и залитым слезами.
— Мама! Мамочка! — закричала она отчаянным, сорванным голосом.
Алевтина, услышав этот крик, выскочила из комнаты Натальи, будто её ударило током.
— Маришка?!
Дочь, увидев её, бросилась через весь холл и вцепилась в неё, прижимаясь всем телом, глотая воздух сквозь рыдания.
— Мама, забери меня, пожалуйста! Я больше не могу! Я сбежала… я сбежала от них…
— Тихо, тише, солнышко моё, — Алевтина прижала её к себе, чувствуя, как мелко дрожит тонкое детское тело. — Всё, всё уже позади. Что случилось? Говори.
— Папа… он почти не бывает дома, а эта… эта Ирина! — Марина всхлипнула. — Она заставляет меня мыть полы во всей квартире, готовить ей ужин… говорит, что я нахлебница, приживалка… Что папа скоро сдаст меня в интернат, чтобы я не мешала их новой жизни… Я больше не могла, мама…
Алевтина закрыла глаза, сжимая дочь так крепко, будто боялась, что её снова отнимут. Вся ярость, вся боль кипели в ней, но сейчас главным было успокоить ребёнка.
— Никто никуда тебя не сдаст. Ты теперь дома. Со мной. Навсегда.
В этот момент в холле на своей инвалидной коляске появился Геннадий Васильевич. Он наблюдал за сценой молча, и в его усталых, видавших вида глазах стояли редкие, но искренние слёзы. Он вспомнил, как сам когда-то, много лет назад, мечтал о детях, но судьба распорядилась иначе.
— А это кто у нас тут плачет? — спросил он нарочито суровым голосом. — Кто обидел ребёнка?
Марина, всхлипывая, оторвалась от матери и посмотрела на старика.
— А вы кто, дедушка?
— Я — друг твоей мамы. Геннадий Васильевич. Иди-ка сюда.
Девочка нерешительно подошла к креслу. Березин протянул свою большую, иссечённую прожилками руку и мягко погладил её по растрёпанным волосам.
— Тебя обидели, говоришь? Эта… тётя Ира?
Марина кивнула, утирая лицо рукавом.
— Тётя Ира очень сильно пожалеет об этом, — произнёс Геннадий Васильевич тихо, но так, что его слова прозвучали, как приговор. — Сергей!
Начальник охраны, мужчина с невозмутимым лицом и спортивной фигурой, возник будто из воздуха.
— Слушаю, Геннадий Васильевич.
— Распоряжение: никого постороннего не впускать. Особенно Мирковского. Если появится — спустить собак. В прямом смысле. А эта девочка, — он кивнул на Марину, — теперь гость в доме. Полноправный. Обеспечь безопасность. Ясно?
— Всё понял, — кивнул Сергей и так же бесшумно удалился.
Геннадий Васильевич перевёл взгляд на Алевтину, которая, обняв дочь, смотрела на него с безмерной благодарностью.
— Ну вот, Аля, — сказал он, и в его голосе вдруг прозвучала тёплая, почти отеческая нота. — Кажется, семья потихоньку начинает восстанавливаться. Пусть и в таком странном составе.
— Спасибо вам, — прошептала Алевтина, и её голос дрогнул. — Вы не представляете…
— Не за что. Знаешь, я вот что подумал, — перебил он её, и в его глазах вспыхнул знакомый Алевтине озорной огонёк. — Я ведь, кажется, совсем не хочу умирать. Внезапно появился стимул. Внучка, можно сказать, нежданная-негаданная объявилась. — Он подмигнул Марине. — А ты, красавица, в шахматы случайно играть умеешь? А то я тут один, скучновато.
Марина, уже чуть успокоившись, сквозь остатки слёз неуверенно улыбнулась.
— Немного умею. Папа… раньше учил.
— Отлично! Тогда я покажу тебе одну очень коварную, старую комбинацию. Она всегда срабатывает.
Продолжение :