Деревня Сосновка упиралась в сопки, за которыми начиналась бескрайняя Уссурийская тайга. На самой её окраине, в старом бревенчатом доме с резными наличниками, жил одинокий лесник Игнат. Его верной спутницей была не собака, а кошка — крупная, пушистая, черепахового окраса, с умными зелёными глазами. Звали её просто — Цаца. Не царица, а именно Цаца, с ударением на первый слог, ласково-иронично. Она была сторожем, охотником на мышей и немым, но чутким собеседником в долгие зимние вечера.
Однажды поздней весной, когда тайга отсырела и пахла прелью и цветущим багульником, Цаца пропала. Не на день — на трое суток. Игнат уже начал волноваться, обходя окрестности с фонарём. А на четвёртое утро, едва рассвело, он услышал под дверью знакомое, но странно напряжённое мяуканье. Не просящее еды, а настойчивое, даже повелительное.
Он открыл дверь. На пороге стояла Цаца. Она была грязная, мокрая, с репьями в шерсти, но выпрямленная, с гордо поднятой головой. А у её ног, прижавшись друг к другу, лежали два комочка. Не котята. Даже издалека было видно — не котята. Они были размером с её саму, но пушистые, в ярких, чёрных полосках по рыжему фону. Полоски шли не вдоль, а поперёк. И мордочки были не кошачьи — слишком массивные, с широкими скулами. Они дрожали от холода и страха, слепые ещё глаза были плотно закрыты.
Игнат замер, схватившись за косяк, чтобы не упасть. Тигрята. Амурские тигрята. Возраст — неделя, от силы две.
— Цаца… — прошепелявил он. — Что ты наделала…
Кошка, как будто дожидаясь его оценки, громко мурлыкнула, подошла к комочкам, облизала их быстрыми, грубыми движениями и посмотрела на Игната. Её взгляд был кристально ясен: «Видишь? Мои. Теперь наши. Корми».
История, которую Игнат, уже сидя с чаем и глядя, как Цаца вылизывает найдёнышей у печки, реконструировал в голове, была ужасна. Где-то в глубине тайги браконьеры убили тигрицу. Возможно, у логова. Цаца, имевшая свой огромный охотничий участок, наткнулась на гибнущих от голода детёнышей. И… не прошла мимо. Её материнский инстинкт, никогда не реализованный (Игнат кастрировал её давно), заглушил все остальные. Она принесла их домой. К единственному тёплому и безопасному месту, которое знала.
Первые дни были адом. Тигрята, которых Игнат назвал Полосатиком и Рыжиком (чтобы не привыкать к громким именами, не привязываться), не признавали бутылочку. Они пищали, вырывались, истекали слюной. Спасла Цаца. Она ложилась рядом, подпуская их к своим соскам. Молока не было, но был запах, ритм дыхания, тепло и вылизывание. Они успокаивались. Потом Игнат, методом проб и ошибок, сделал смесь из козьего молока, яиц и рыбьего жира. Цаца первая пробовала её, облизывала морду, и только потом позволял есть тигрятам. Она была их матерью, нянькой и проводником в этот странный мир под названием «дом».
Они росли не по дням, а по часам. В месяц это были уже не комочки, а крепкие, наглые зверьки с прорезавшимися клыками и невероятной силой в лапах. Они превратили избу в джунгли. Когтистые лапищи цеплялись за половики, обои, шторы. Они гонялись за солнечными зайчиками и собственными хвостами, снося всё на своём пути. Цаца воспитывала их как могла: когда они бывали слишком наглы, она отвешивала им звонкие, точные затрещины лапой без когтей. Они уважали её беспрекословно. Для них она была альфа-матерью, хоть и сильно меньше их.
Игнат связался с заповедником. Приехали выяснилось говорят, ошарашенные. Осмотрев тигрят, они развели руками: «Игнат Петрович, это уникальный случай. Но они не могут остаться. Это дикие звери. В полгода они станут сильнее вас, в год — убьют одним ударом». решили: подрастут, окрепнут — их заберут в специальный центр реинтродукции, будут готовить к выпуску в тайгу. Домашними они не станут никогда.
Так и жили странной семьёй: угрюмый лесник, гордая кошка и два тигрёнка, которые постоянно всё больше походили на сказочных, грозных существ. Цаца учила их всему, что знала сама: как красться, как караулить, как «охотиться» на брошенный Игнатом мячик. Они спали в клубке: два огромных полосатых тела и маленькая черепаховая кошка в центре. Иногда Игнату казалось, что он сходит с ума.
Когда тигрятам исполнилось четыре месяца, случилось 1. ЧП. В Сосновку, привлечённые слухами про «тигров у лесника», приехали браконьеры. Не местные, а городские «охотники за трофеями», готовые заплатить большие деньги за шкуру редкого зверя, даже за детёныша. Они подкараулили Игната, когда он вечером пошёл к колодцу. Их было двое, с ружьями.
— Старик, — сказал один, толстый, с сиплым голосом. — Говорят, у тебя котята ценные водятся. Продай. Цену назови любую.
— Нет у меня котят, — грубо ответил Игнат, чувствуя ледяной ком в животе.
— Не гони, видели, как в окно бегают. Полосатые. Продашь по-хорошему — получишь денег. Не продашь… мы сами возьмём. А тебя… ты ж лесник, пропадёшь в тайге, никто и не хватится.
В этот момент дверь дома, которую Игнат не успел запереть, тихо открылась. На порог вышла Цаца. Она села, обернулась и тихо, но отчётливо мяукнула.
Из темноты сеней, совершенно бесшумно, вышли они. Полосатик и Рыжик. Они уже были размером с крупных собачьих щенков, но в их молчаливой, уверенной походке, в низко опущенных головах и горящих в сумерках зелёных глазах было нечто первобытное и страшное. Они встали по обе стороны от Цацы, как телохранители. И просто смотрели на браконьеров.
Те отшатнулись. Руки с ружьями задрожали.
— Что это… — сиплый прохрипел.
—Это,, тихо сказал Игнат,, мои коты. Не по нраву пришлись?
Тигрята, уловив напряжение в его голосе, синхронно пригнулись, из их глоток вырвалось не кошачье мяуканье, а низкое, хриплое «ха-а-а…» — первый в их жизни предупреждающий рык. Звук был не громким, но таким вибрирующим и полным дикой мощи, что у браконьеров побелели лица. Они отступили к своему уазику, не сводя глаз с полосатых теней у порога.
— С ума ты спятил, старый! — крикнул второй, уже из машины. — Они же тебя сожрут!
—Меня, нет,, ответил Игнат., А вас, может, и да. Если ещё раз появитесь.
Они уехали. Цаца, довольная, повернулась и пошла в дом, тигрята послушно поплелись за ней. Это была первая благодарность. Они защитили. Не Игната даже. Они защитили её. Свою приёмную мать.
Время шло. Тигрятам исполнилось восемь месяцев. Это были уже не детёныши, а молодые хищники. Сила их стала опасной даже в игре. Игнату пришлось переоборудовать старый сарай в просторный вольер. Цаца по-прежнему навещала их, перелезая через сетку, спала с ними вповалку на сене. Но в их глазах всё чаще появлялась тоска — тоска по просторам, по настоящему лесу. Они подолгу смотрели на сопки, и их грудь вздымалась, вдыхая ветер с тайги.
Из заповедника прислали окончательное предупреждение: пора. Через неделю приедет машина, чтобы забрать тигров в центр адаптации.
Игнат готовился к расставанию, сердце его ныло. Цаца же стала беспокойной. Она металась по дому, часто уходила в лес, возвращалась мокрая и взъерошенная.
А за три дня до приезда учёных случилась беда. Игнат пошёл проверять дальние солонцы. Цаца, как обычно, увязалась за ним. В глубине леса, на звериной тропе, они столкнулись с кабаном-секачом. Не с молодым, а со старым, матёрым, с огромными, как сабли, клыками.ограничение. Увидев человека и кошку, он не побежал, а с хриплым рёвом бросился в атаку.
Игнат, отпрыгнув за дерево, успел выхватить нож. Но секач был быстр и яростен. Один удар — и Игнат почувствовал жгучую боль в бедре, полетел на землю. Кабан развернулся для нового удара. Цаца, ощетинившись, бросилась между ним и хозяином, отчаянно шипя и бросаясь ему в морду. Для кабана она была букашкой. Он сбил её с ног одним движением головы, и она отлетела в кусты с жалобным визгом.
Игнат, истекая кр..вью, пытался подняться. Он видел приближающиеся клыки, чувствовал тяжёлое, злое дыхание. Мысль была одна: «Всё. Кончено».
И в этот миг из чащи, сокрушая подлесок, вылетели две молниеносные, полосатые тени. Полосатик и Рыжик. Они сбежали. Цаца, в свои последние уходы в лес, видимо, не просто металась — она ходила к ним. Вела их по своим тропам. И сейчас, почуяв её панический, боливой запах, они примчались.
Их атака была стремительной и слаженной. Один вцепился кабану в горло, другой — в бок. Это была уже не игра. Это была охота. См..ртельная, яростная, тигриная. Кабан, могучий зверь, заревел от боли и ярости, закрутился, пытаясь сбросить с себя хищников. Но тигры, хоть и молодые, были созданы для этого. Их клыки вонзились в жизненно важные арт..рии. Борьба была жестокой, но недолгой. Через минуту кабан, истекая кр..вью, рухнул на землю.
Тигры, тяжело дыша, отступили. Они подошли к Игнату. В их глазах не было угрозы. Была тревога. Они обнюхали его рану, лизнули лицо, ткнулись мокрыми носами. Потом подошли к кустам, где лежала Цаца. Она была жива, но контужена, не могла встать. Полосатик аккуратно взял её за шкирку, как когда-то она таскала их, и отнёс к Игнату, положив рядом.
Потом они сели рядом — два молодых тигра, залитых кр..вью не своего, а чужого зверя, и охраняли. Охраняли своего человека и свою кошку-мать. Пока Игнат, стиснув зубы, перевязывал себе рану порванной рубахой. Пока Цаца, придя в себя, начала тихо мурлыкать, вылизывая лапу.
Они не ушли. Они дождались, когда Игнат, опираясь на палку, смог встать. Они проводили его до самого края леса, до виднеющейся крыши дома. А потом остановились. Игнат обернулся. Две огромные, полосатые фигуры стояли на опушке. Солнце садилось за ними, окрашивая их в багрянец. Они смотрели на него и на Цацу, сидевшую у него на плече. Потом Полосатик, тот, что был чуть больше, издал тихий, глубокий звук — не рык, а нечто вроде гортанного, прощального мурлыканья. Они развернулись и ушли в тайгу. Навсегда.
Машина из заповедника приехала через три дня. по исследованиям нашли нашли пустой сарай и историю, в которую не сразу поверили.
— Они ушли, — коротко сказал Игнат. — В свой лес. Готовые.
Цаца долго тосковала, бродила по пустому вольеру, звала их тихим мяуканьем. Но шло время. Рана Игната зажила. А в тайге, как стали поговаривать егеря, появилась необычная пара молодых тигров. Они не боялись приближаться к человеческому жилью, но никогда не трогали скот.лесник. Кошка потом спустилась, и тигры позволили ей первой выбрать кусок.
Игнат и Цаца жили по-прежнему. Но иногда, в особенно тихие вечера, старый лесник выходил на крыльцо, и ему казалось, что в глубине сада, в кустах смородины, мелькают два знакомых полосатых силуэта. А Цаца, сидя рядом, вдруг настораживалась, её уши поводились, и она тихо, счастливо мурлыкала, глядя в темноту. Они не приходили. Они просто навещали. Мысленно. Или нет.
Они были свободны. Они были дики. Но тончайшая, прочнее стали, нить между ними так и не порвалась. Потому что благодарность — это не только спасение жизни. Это память. Память о тепле печки, вкусе молока, ударе лапой за шалость и о том, как в страшный час нужно бросить всё и мчаться на зов того, кто когда-то, сам того не ведая, подарил тебе шанс на жизнь.Даже если ты, тигр, а твоя мама, простая дворовая кошка.
Вопрос к читателям:
Как вы думаете, что в этой истории сильнее — биологический инстинкт или сила привязанности, рождённая в исключительных обстоятельствах? И может ли благодарность животного быть осознанным чувством или это лишь закреплённая поведенческая схема?