Евгений Петрович не любил слово «пенсия». Для него, проработавшего машинистом локомотивного депо сорок два года, оно звучало как приговор, как списание в утиль. Его мир, выверенный графиком движения, стуком колёс, сигналами семафоров и бесконечной лентой рельс, сузился до размеров крошечной квартиры в пятиэтажке у самого депо. Сыновья разъехались, жена умерла шесть лет назад от стремительного рака. Он остался один на один с тишиной, которая давила хуже любого грохота тепловоза.
Спасали прогулки. Каждый день, в любую погоду, он надевал старый, промасленный бушлат с нашивками деповской спецовки, брал палку-посох (начал подкашивать левый тазобедренный после травмы молодости) и шёл вдоль путей. Не по тропинкам, а именно рядом со шпалами, вдоль насыпи. Здесь он чувствовал себя дома. Здесь пахло мазутом, креозотом, железом и пылью — запахи его жизни.
Именно на таких прогулках он познакомился с «арендаторами» Тупикового Полустанка. Так называли заброшенный остановочный пункт в пяти километрах от города, куда когда-то подвозили грузы для небольшого завода. Завод давно стоял, здание полустанка постепенно разбирали на кирпичи, осталась только длинная, покосившаяся платформа, да пара путей, заросших бурьяном и молодыми берёзками.
Там жили собаки. Не одна-две бродячих дворняги, а целая небольшая, но сплочённая стая. Шесть голов: крупный, похожий на волкодава пёс с разорванным ухом (Евгений мысленно звал его Барон), две среднего размера, пёстрые, с умными глазами суки (Сестра и Полоса), и три поменьше, видимо, их уже взрослый выводок. Они промышляли, как могли: ловили мышей и крыс в развалинах, находили объедки у дальнего мусорного контейнера посёлка, иногда получали «дань» от редких рыбаков, ходивших на ближайшее озеро.
Евгений впервые столкнулся с ними осенью. Собаки, защищая территорию, вышли ему наперерез, рыча. Он остановился, не испугался — за годы видел и не такое. Просто посмотрел на них, на их впалые бока и взъерошенную шерсть.
— Что, голодные? — пробурчал он. — У меня с собой только бутерброд.
Он достал из кармана свёрток с двумя кусками хлеба и мяса. Отломил половину, аккуратно положил на рельс и отошёл. Барон, фыркнув, осторожно подошёл, обнюхал и быстро съел. Остальные наблюдали на расстоянии.
Следующий раз он принёс немного дешёвых сосисок. Положил их на ту же шпалу и сел на краю платформы в десяти метрах, глядя в сторону заката. Собаки, после недолгих раздумий, забрали еду и скрылись. Так родилась традиция.
Он стал приходить к полустанку каждый день, ближе к вечеру. В кармане бушлата всегда лежал пакет с едой. Не деликатесы — остатки супа в контейнере, каша, макароны с тушёнкой, куски хлеба, дешёвые субпродукты из магазина у дома. Он приходил, садился на своё место на холодном бетоне платформы, доставал пакет и раскладывал еду на чистой газете. Сначала собаки ждали, пока он отойдёт. Потом стали подходить, когда он ещё сидел, но на почтительном расстоянии. А через пару месяцев Барон, вожак, начал, получив свою порцию, подходить и садиться в метре от Евгения, тоже глядя вдаль, на заходящее солнце. Он не ласкался, не вилял хвостом. Он просто сидел. Два старых, молчаливых существа, каждый со своей жизнью и своими потерями.
Евгений не сентиментальничал. Он не давал им имён вслух, не пытался гладить. Для него это была не «дружба», а скорее тихое, взаимовыгодное соседство. Он сбрасывал груз одиночества, делясь едой и немым присутствием. Они получали стабильный источник пропитания и, возможно, чувство, что у их территории есть ещё один, неопасный страж. Он говорил с ними иногда, рассказывал о маршрутах, о старых локомотивах, о жене. Собаки слушали, шевеля ушами. Это был его способ не сойти с ума от тишины.
Зима в тот год ударила рано и зло. В середине ноября грянули морозы под минус двадцать, а к началу декабря началась метель. Непогода затянулась на неделю. Евгений, переболевший прошлой зимой воспалением лёгких, три дня не выходил из дома, слушая завывание вьюги в форточке. На четвёртый день, когда ветер немного стих, а мороз лишь окреп, он не выдержал. Тоска по привычному маршруту, по виду рельс, уходящих в белое марево, и тревожная мысль о собаках заставили его одеться.
Дорога к полустанку была трудной. Снегу намело по пояс, идти приходилось, прокладывая колею. Он шёл, пыхтя, опираясь на палку, лицо кололо ледяной игольчатой крупкой. Он нёс с собой увесистый пакет — наварил каши с мясом, понимая, что собаки в такую погоду обречены.
Добравшись до полустанка, он увидел, что их убежище — пространство под развалинами навеса — заметено. Сердце ёкнуло. Но через мгновение из-за угла разрушенного здания показался Барон. Он был весь в инее, шерсть стояла дыбом, но он вышел навстречу. За ним осторожно выползли остальные. Все живы. Они собрались вокруг него, не толкаясь, просто смотря. В их глазах не было просьбы. Было терпение. И ожидание.
Евгений разложил еду прямо на снег, большими кучами, чтобы всем хватило. Собаки ели молча, жадно, но без драки. Он стоял, наблюдая, и чувствовал, как холод пробирается сквозь все слои одежды к самым костям. Нужно было возвращаться. Он уже собрался уходить, как вдруг почувствовал резкую, пронзительную боль в груди. Не сердечную — костную, мышечную. Старая травма спины, застуженная, дала о себе таким спазмом, что он не мог разогнуться. Он скрючился, опёрся на палку, пытаясь перевести дух. Боль не отпускала, наоборот, разливалась горячей волной по пояснице, сковывая движения.
«Что же делать… — подумал он с холодным ужасом. — Сейчас… Сейчас упаду». А упасть здесь, в метель, в двадцатиградусный мороз, значило ум..реть. До города далеко, никто не ходит.
Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону дома, но нога подвернулась на скрытом под снегом обломке кирпича. Он рухнул на колени, потом на бок, на насыпь, прямо между двумя путями. Палка выскользнула из ослабевших пальцев и покатилась вниз. Он лежал, пытаясь совладать с болью и нарастающей паникой. Подняться сам он не мог.
И тут он услышал лай. Не тот, которым собаки провожали чужаков. Короткий, тревожный, сигнальный. Барон подбежал к нему, ткнулся холодным носом в щёку, фыркнул. Потом отбежал и снова залаял, смотря на остальных. И стая поняла.
Они не стали тащить его, лизать лицо или согревать. Они сделали то, что диктовал им инстинкт охраны своей территории и, возможно, того, кого они считали своей частью. Они окружили его. Шесть собак встали вокруг Евгения Петровича, лежащего на снегу между рельсами, плотным, живым кольцом. Они встали мордами наружу, как часовые. Барон занял позицию у его головы, две суки — у ног. Они молчали, только напряжённо всматривались в снежную пелену, уши торчком, ловили каждый звук. Они были его живым щитом, его сигналом бедствия для любого, кто мог появиться.
А появиться должен был поезд. Сквозняк, рабочий поезд-одиночка, тепловоз с двумя гружёными платформами, который курсировал раз в два дня по этому запасному пути, подвозя материалы для ремонтников дальнего перегона. Он должен был пройти через Тупиковый Полустанок как раз в это время. Евгений, лежа на рельсах, с ужасом вспомнил об этом. Звука ещё не было, но он знал — он придёт. И если машинист не заметит…
Мысль была парализующей. Но странным образом паника отступила, сменилась какой-то ледяной ясностью. Он видел перед собой лапы Барона, покрытые снегом, видел напряжённые спины собак. Они не уйдут. Они будут стоять. И их будет видно.
Вдали, заглушаемый метелью, послышался гул. Слабый, но растущий. Тепловоз. Собаки заволновались. Заглушение. Но не сдвинулись с места. Барон даже издал низкое предупредительное рычание в сторону приближающегося звука.
Алексей, машинист сквозняка, вёл свой состав. Видимость была отвратительной, снег бил в лобовое стекло, и он всматривался в белую муть, высматривая сигналы и знаки. Подъезжая к Тупиковому Полустанку, он снизил скорость просто по привычке — место заброшенное, но правила есть правила. И вдруг его помощник, молодой парень, крикнул:
— Смотри! На путях! Собаки! Целая стая!
Алексей пригляделся. Да, впереди, прямо на полотне, в свете прожектора виднелись тёмные фигуры. Не разбегались. Стояли кольцом. Что-то не так.
— Что?… Тормози!
Он дал экстренное торможение. Колёса заскрежетали, цепляясь за рельсы, состав замедлялся, подпрыгивая на стыках. Когда тепловоз, тяжело пыхтя, остановился в нескольких десятках метров от полустанка, Алексей уже выскакивал из кабины.
Он увидел странную картину. Кольцо из шести собак. А в центре, на снегу — человека. Пожилого, в железнодорожном бушлате.
— Боже мой… — выдохнул он, подбегая.
Собаки, увидев нового человека, зарычали, сгрудились плотнее. Но Барон, посмотрев на лежащего Евгения, будто получил команду. Он сделал шаг в сторону, пропуская машиниста. Остальные, недовольно ворча, тоже расступились, но не ушли, продолжая стоять рядом.
Алексей наклонился. Евгений был в сознании, но бледный как полотно, губы синие.
— Дед, ты как?!
— Спина… не могу встать, — просипел Евгений.
— Держись, щас поможем!
Они с помощником осторожно, стараясь не причинять лишней боли, подняли старика и перенесли в теплушку, что была на одной из платформ. Усадили на лавку, укрыли телогрейкой. Алексей собирался уже вызывать скорую по рации, когда выглянул наружу.
Собаки всё ещё стояли там, где он их оставил. Смотрели на тепловоз. На Барона снова висели сосульки. Они выполнили свою работу.
— Это твои? — спросил Алексей у Евгения.
— Нет… Соседи, — тихо ответил тот. — Кормлю… Они… они меня…
Он не договорил. Сказать «спасли» было бы слишком громко. Но это был именно тот случай.
Алексей, сам бывший любитель собак, всё понял без слов. Он кивнул, вышел и подошёл к тормозной площадке. Достал из своей сумки, которую всегда брал в рейс, большой пакет с бутербродами и термос с остатками горячего супа. Высыпал мясо и хлеб на снег, вылил суп в пластиковую крышку.
— На, герои… Спасибо.
Потом вернулся в кабину, связался с диспетчером, вызвал скорую на ближайший переезд. Состав тронулся, медленно набирая ход. Евгений, глядя в заиндевевшее окошко теплушки, видел, как фигуры на снегу, освещённые задним прожектором, собрались вокруг еды. Потом они скрылись из виду.
История эта, конечно, попала в местную газету. «Преданные собаки спасли бывшего машиниста на заброшенном полустанке». К Евгению приходили журналисты, даже небольшая телевизионная группа. Он отнекивался, говорил скупо: упал, собаки не дали замёрзнуть, машинисты молодцы. Никакого героизма он не видел.
Но после выписки из больницы (со спиной оказалось серьёзно, но жить можно) первое, что он сделал, окрепнув, — нагрузил в старую тележку мешок с дешёвым сухим кормом, банки с кашей и пошёл на полустанок.
Собаки были на месте. Увидев его, они не бросились с визгом. Барон подошёл первым, обнюхал протянутую руку, позволил потрепать себя за загривок. Впервые. Потом отошёл и сел на своё привычное место, смотря на закат. Остальные тоже подошли, позволили себя погладить — быстро, осторожно. Их доверие стало другим. Глубоким, заработанным.
Алексей, тот самый машинист, узнав, где живёт Евгений, стал иногда заезжать. Привозил корм, остатки столовской еды. Говорил: «Для наших общих подшефных». Они вдвоём, бывший и действующий машинист, иногда выезжали на том самом сквозняке до полустанка, выгружали провизию.
Евгений Петрович не стал меньше одиноким в человеческом понимании. Но его одиночество теперь было населено. В нём были шесть тихих, независимых существ, которые ждали его у холодных рельс не потому, что он был им нужен. А потому, что он стал частью их мира. И они, по своим, собачьим законам, защищали свой мир. До конца. Даже если это означало стоять против грохочущего железа и всесокрушающей стихии. Это не была благодарность. Это было — признание.