Дед Матвей жил на краю таёжной деревни Глухариха, в старом срубе, который, казалось, врастал в землю и в лес. Жил один, если не считать старого пса по кличке Верный. Верный был не породистым красавцем, а крупным, лохматым метисом овчарки и кто знает чего ещё, с умными, грустными глазами и сединой на морде. Он был тихим, неназойливым существом, тенью следовавшим за хозяином. Вместе они ходили за дровами, на охоту (скорее, на прогулку с ружьём), вместе молча сидели на завалинке, глядя на бесконечную стену леса. Вся жизнь Матвея была затянувшимся разговором с тишиной, где слова были лишними.
Однажды, в конце зимы, ударила такая позёмка, что белое марево слило небо с землёй в одно слепое, воющее целое. Матвей, запасшись дровами, сидел у печи, Верный лежал у его ног, изредка постанывая во сне. Вдруг пёс поднял голову, насторожился, подошёл к двери и тихо, но настойчиво заскрёб когтями.
— Чего тебе? — буркнул Матвей. — Не время гулять.
Но Верный продолжал скрестись, издавая короткие, беспокойные звуки. Дед, зная, что пёс не капризничает просто так, натянул тулуп, взял фонарь и открыл дверь.
Верный выскочил в снежную мглу и тут же растворился в ней. Матвей посветил фонарём. Сквозь колючую пелену он с трудом разглядел тёмную фигуру пса метрах в двадцати от дома. Верный стоял, не шевелясь, а у его лап что-то шевелилось. Нечто маленькое и тёмное.
Подойдя ближе, Матвей ахнул. На снегу, поджав под себя тонкие хвостики, сидели два щенка. Маленькие, с огромными головами и широкими лапами, густо покрытые пушистым, тёмно-серым мехом. Они дрожали, слипшись в один комочек, их глаза, едва открытые, смотрели в свет фонаря с немым ужасом. Но Верный стоял над ними, как страж, и время от времени осторожно облизывал им морды.
— Где ты их подобрал, дурак? — пробормотал Матвей, но сердце его ёкнуло. Выбросить таких на улицу в такую погоду — см..рти подобно. Он наклонился, взял щенков — они были лёгкие, как пёрышки, и почти не сопротивлялись, лишь тихонько поскуливали. Отнёс в избу, в самый тёплый угол у печи, на старую овчинную шубу.
Верный последовал за ним, сел рядом и уставился на найдёнышей, как наседка на цыплят. Матвей подогрел молока, накормил их с пипетки. Щенки жадно сосали, потом заснули, прижавшись друг к другу и к тёплому боку Верного.
«Дворняги какие, — думал дед, разглядывая их. — Кто-то,не люди, выкинули. Или волки у матери отняли…» Но чем больше он смотрел, тем тревожнее становилось на душе. Слишком широкие лбы. Слишком короткие мордочки. И эти косо поставленные, ещё не открытые до конца глаза… У одного из щенков, чуть более крупного, на левой передней лапе была странная, почти белая «носочком» отметина.
Сомнения стали уверенностью недели через две, когда щенки окрепли и начали ползать по избе. Они не лаяли. Они рычали. Тихо, по-младенчески, но это был именно рык. А когда Матвей принёс им первый кусок сырого мяса, их поведение стало кристально ясным. Они не ели его, как собаки. Они рвали его, вцепляясь молочными, но уже острыми зубками, и отгоняли друг друга низким, глухим урчанием. Их игры были молчаливыми, стремительными, с захватами за горло и заломом на спину.
Верный относился к ним с трогательной, необъяснимой заботой. Он вылизывал их, сносил их тычки и укусы терпеливо, как мать. Но иногда, когда щенки затевали слишком жёсткую возню, он вставал и одним тихим рыком призывал к порядку. И они слушались. Слушались пса, но на человека, Матвея, смотрели иначе. Не со страхом, не с дружелюбием. С наблюдением. С оценивающим, диким любопытством.
Однажды ночью с меньшим щенком случилась беда. Он начал слабеть, перестал есть, лишь лежал и тяжело, хрипло дышал. Матвей понял — чумка или что-то подобное. Он пытался поить его травами, молоком с мёдом, но тщетно. Верный не отходил от больного, тыкался в него носом, скулил. Но на третью ночь щенок перестал дышать. Он ум..р тихо, свернувшись калачиком на старой шубе.
Матвей пох..ронил его за огородом, под рябиной. Верный просидел на этом месте весь день. А оставшийся в живых щенок, тот, что с белой лапкой, после смерти брата стал ещё тише, ещё сосредоточеннее. Он словно вобрал в себя всю волю к жизни, предназначавшуюся на двоих. Матвей назвал его, не мудрствуя, — Белолап.
Белолап рос не по дням, а по часам. Его детская пушистость сменилась жёсткой, серой с проседью шерстью. Уши встали торчком, хвост висел тяжёлым, пушистым поленом. Он был не похож на собаку. Его движения были плавными, бесшумными, полными скрытой силы. Он научился открывать щеколду на двери простым ударом лапы. Он мог часами сидеть у окна, неподвижно, как изваяние, глядя в лес. И в его жёлтых, янтарных глазах с вертикальными зрачками была глубокая, непостижимая дикость.
Отношения между человеком и волчонком были сложными. Матвей не пытался его «приручить» в привычном смысле. Он кормил его, разговаривал с ним тихим, ровным голосом, никогда не пытался погладить или приласкать без позволения. Верный был мостом между ними. Пёс был для Белолапа и матерью, и вожаком, и братом. Через доверие к Верному волчонок начал терпеть и Матвея. Он не подходил по своей воле, но и не убегал, когда дед проходил мимо. Он принимал еду из его рук, но всегда сначала смотрел на Верного, как бы спрашивая разрешения.
Лето Белолап проводил, в основном, в лесу за огородом. Но каждое утро и каждый вечер он возвращался. Не лаял у двери, а просто появлялся, выходя из темноты, и садился у порога. Матвей выносил ему еду — часто это была свежая дичь, которую Белолап, по всей видимости, уже умел добывать сам.Иногда волчонок приносил свою добычу, зайца или глухаря, и клал у крыльца, после чего смотрел на Матвея. Это был не дар. Это был обмен. Инстинктивное действие, смысл которого был заложен где-то очень глубоко.
К осени Белолап превратился в молодого, мощного волка. Деревня гудела. Мужики, завидев его из окна, хватались за ружья. Дед Матвей ходил по соседям, уговаривал, клялся, что зверь не тронет. «Он же в доме вырос! Он с Верным!» — говорил он. Но в его глазах читалась та же тревога. Он понимал, что держит в своём доме не питомца, а б..мбу с часовым механизмом. Инстинкт однажды может пересилить память о тёплой печке и миске с едой.
Однажды вечером, когда Матвей рубил дрова, из леса вышла фигура. Это был Белолап. Он подошёл ближе, чем обычно, остановился в трёх шагах и сел. В его пасти был зажат большой, свежий лосиный окорок — явно от чужой, браконьерской добычи, которую он нашёл или отбил. Он положил мясо к ногам Матвея, посмотрел ему прямо в глаза, а потом развернулся и исчез в сумерках. Это был прощальный взгляд. Волк уходил. Лес звал его сильнее.
И он ушёл. Не сразу. Сначала его отсутствие длилось день, потом два, потом неделю. Верный скулил у порога, часто нюхал воздух, но Белолап не появлялся. Казалось, связь оборвалась. Матвей испытывал странное чувство — смесь облегчения и пустоты. Опасность миновала, но дом опустел вдвойне.
Зима снова взяла тайгу в ледяные тиски. Стояли лютые, сорокаградусные морозы. Матвей, старея, чувствовал их всё острее. Костью ломило спину, сердце пошаливало. Он реже выходил из дому, лишь чтобы наколоть льда из проруби или принести дров из поленницы.
В один из таких дней, в сумерках, когда метель только начинала завывать в трубе, Верный снова забеспокоился. Он не скрёб в дверь, а завыл. Длинно, тоскливо, как по умершему. Матвей выглянул в окно, занесённое снегом, но ничего не увидел. Пёс не унимался. Тогда дед, кряхтя, натянул тулуп и вышел на крыльцо.
Метель слепила глаза. И вдруг, на краю поляны, там, где кончался двор и начинался лес, он увидел силуэт. Высокий, поджарый, покрытый инеем. Белолап. Он стоял, не шевелясь, и смотрел на дом. Не приближался. Просто смотрел. Потом он повернул голову в сторону леса, потом снова на дом, и издал звук — не вой, не рык. Что-то среднее, зовущее и тревожное.
— Чего тебе? — крикнул Матвей в пустоту. — Иди своей дорогой!
Но волк не уходил. Он сделал несколько шагов вперёд, к лесу, остановился, снова посмотрел на дом. Как пёс, который зовёт за собой хозяина.
И тут Матвей почувствовал неладное. Белолап вёл себя не как дикий зверь, наведывающийся к старой кормушке. В его поведении была настойчивая, почти отчаянная целеустремлённость.Верный, выскочив из избы, подбежал к волку, обнюхал его, и тут оба. и пёс, и волк. повернулись к Матвею и застыли в одном и том же ожидающем напряжении.
«Надо идти, — мелькнула у деда мысль. — Он за мной пришёл».
Мысль была безумной. Идти в лес, в метель, за волком? Но в глубине души он знал: Белолап не пришёл бы просто так. Не за едой. Не за ночлегом. внушительный, дело серьёзное. Старое, ещё не умершее доверие заглушило голос разума.
Он вышел за калитку. Белолап, увидев это, двинулся вперёд, но медленно, постоянно оглядываясь, чтобы человек не отстал. Верный шёл между ними, связующее звено. Они шли вглубь леса, в белую тьму. Матвей, задыхаясь, проваливаясь в снег, думал, что, наверное, сошёл с ума. Но остановиться не мог.
Они прошли с километр. Волк вывел его на старую, заваленную буреломом лесовозную дорогу. И тут Матвей увидел. В стороне от дороги, у огромной поваленной ели, лежала фигура в тёмной одежде. Человек.
Белолап остановился в десяти метрах от лежащего, сел на снег и завыл — уже громко, пронзительно. Верный подбежал к человеку, обнюхал и заскулил.
Матвей, забыв про усталость, подошёл. Это был молодой парень, городской на вид, в дорогой, но неподходящей для тайги куртке. Лицо белое, почти синее. Рядом валялся рюкзак, пустая фляга. Дед наклонился, приложил руку к шее — пульс был, слабый, нитевидный. Парень был в одном шаге от г..бели. Замёрз, заблудился, истощился.
И его, ум..рающего в глухой чаще, нашёл волк. Не для того, чтобы добыть. А для того, чтобы привести к нему того единственного двуногого, которого он знал и которому, возможно, в своих диких понятиях, был чем-то обязан. Может, помнил тепло печки и вкус мяса в лютую стужу его щенячества. Может, видел в Матвее часть своего «стада», за которую отвечал Верный. А может, в нём просто не было страха перед этим конкретным человеком, и он, найдя чужого, привёл к своему — по аналогии, как волчица приводит добычу к логову.
Матвей не раздумывал. Силы его были не те, но адреналин и ярость от самой ситуации влили в старые кости сталь. Он кое-как взвалил парня на плечи (тот был худой, почти невесомый от истощения) и, кряхтя, поплёк обратно к дому. Белолап и Верный шли рядом, след в след, как почётный эскорт, как живые костыли, готовые в любой момент поддержать.
Добравшись до избы, Матвей едва не рухнул на порог. Он затопил печь докрасна, растёр парня сп..ртом, отпаивал горячим сладким чаем с ложкой. Тот пришёл в себя только к утру. Оказался студентом-биологом из Москвы, который по глупости пошёл один «посмотреть на девственную тайгу» и заблудился. Он уже прощался с жизнью, когда увидел в метели волка. Думал — конец. А волк просто постоял, посмотрел и ушёл. А потом вернулся с человеком.
Когда парень, которого звали Антон, немного окреп, он с изумлением и страхом смотрел на Белолапа. Волк не заходил в избу. Он лежал на крыльце, прижавшись к Верному, или стоял у окна, следя за происходящим внутри. Он сделал своё дело и теперь просто ждал. Ждал, когда всё вернётся в норму.
Через три дня, когда Антон уже мог ходить, а метель утихла, Белолап ушёл. Ушёл так же тихо, как и появился. Никаких прощаний. Просто однажды утром его не было на крыльце. Верный долго смотрел в лес, но не скулил. Он, казалось, понимал.
Антона забрали из деревни спасатели, которых вызвали по спутниковому телефону одного из соседей. История о волке-спасителе облетела округу, обрастая невероятными подробностями. К Матвею даже приехали журналисты, но он прогнал их, не сказав ни слова.
Жизнь в срубе на краю деревни вернулась в свою колею. Только теперь Матвей, сидя на завалинке с Верным, часто смотрел не в лес, а на следы на снегу. И ждал. Не того, что волк вернётся. А того, что однажды на пороге снова появится серая тень с белой лапой, чтобы проверить, всё ли в порядке в его первом, странном доме. Или чтобы снова обменять дичь на молчаливое, взаимное понимание двух существ, говорящих на разных языках, но однажды спасших друг другу жизнь.
Вопрос к вам, читатель: а что, если высшая форма доверия между человеком и диким зверем рождается не из приручения, а из сохранения дистанции? Когда ты не пытаешься сделать из него собаку, а принимаешь его волчью суть — и в ответ получаешь не рабскую преданность, а выбор. Выбор вернуться и вступиться за тебя, оставаясь при этом свободным и непонятным. Не любовь, а холодный, ясный расчёт дикого сердца, который почему-то оказывается человечнее многих человеческих поступков?
P.S. Это всего лишь художественный рассказ, вымысел от первого до последнего слова. Пожалуйста, не воспринимайте его как руководство к действию или реальную историю. Дикие животные, особенно волки, непредсказуемы и опасны. Их поведение мотивировано инстинктами, а не человеческими чувствами. Но я хотел показать вам доброту и верность