Три дня я не могла заставить себя поехать.
Просыпалась утром, смотрела в окно на серое январское небо и говорила себе: сегодня. Сегодня поеду на кладбище, заберу его, привезу домой. Всё просто. Нужно только встать, одеться, выйти за дверь.
И не вставала. Сидела на кухне, пила остывший кофе, листала фотографии в мамином телефоне. Смотрела на её лицо, на Рыжика рядом с ней, на их общее счастье, которое она прятала от меня.
Оля не поймёт.
Эти слова не отпускали. Крутились в голове, как заевшая пластинка, снова и снова. Мама написала их своим аккуратным почерком, с завитушками на букве «д». Написала и спрятала в коробку вместе с ошейником. Как приговор. Как диагноз.
Моя дочь меня не поймёт.
И ведь она была права. Я бы не поняла. Сказала бы: мама, у тебя аллергия. Сказала бы: мама, это опасно для здоровья. Сказала бы: мама, зачем тебе это нужно, ты же мучаешься.
Я бы отговорила её. Убедила. Запретила бы, в конце концов, если бы пришлось. Потому что я всегда знала лучше. Я, со своими отчётами и квартальными балансами, со своей правильной жизнью и рациональными решениями – я всегда знала, как надо.
А мама просто хотела быть счастливой. И боялась мне об этом сказать.
***
На второй день я разложила на столе всё, что нашла в её квартире. Чеки из зоомагазина – их оказалось больше, чем я думала. Не три, а двенадцать. Корм, миски, лакомства, игрушки, лекарства от блох. Мама тратила на бездомных собак приличные деньги – для пенсионерки.
Фотографии в телефоне – больше тысячи. Я пересмотрела их все, одну за другой. Четыре года маминой тайной жизни уместились на маленьком экране.
Вот она в 2020-м, ещё неуверенная, робкая. Стоит поодаль, сыплет корм на газету, а собаки подходят издалека, осторожно. Вот 2021-й – она уже смелее, садится на корточки, протягивает руку. Вот 2022-й – Рыжик появляется на снимках. Сначала размытым пятном на заднем плане, потом ближе, ближе.
Вот 2023-й. Последний год. Рыжик и мама неразлучны. Он сидит у её ног, она гладит его по голове. Он кладёт морду ей на колени, она улыбается в камеру. Он провожает её до подъезда – на одном снимке видно, как он стоит у двери и смотрит ей вслед.
Мама любила его. По-настоящему, всем сердцем. И он любил её – это было видно по глазам, по позе, по тому, как он к ней прижимался.
А потом она умерла.
И он остался один.
***
На третий день я достала из сумки ошейник. Новый, синий, с гравировкой «Рыжик». Покрутила в руках, посмотрела на свет. Мама выбрала хороший – прочный, мягкий, с надёжной застёжкой. Не дешёвый, не с рынка. Настоящий, для своей собаки.
Для собаки, которую она так и не успела назвать своей.
Я сидела на диване, держала ошейник и думала.
Квартира после развода казалась слишком большой для одной. Я говорила это сама себе, когда Костя ушёл. Две комнаты, кухня, ванная – и везде пусто. Пусто на диване, где он любил валяться с пультом. Пусто на кухне, где он варил свой дурацкий кофе в турке. Пусто в спальне, где теперь только я, одеяло и тишина.
Восемь месяцев я жила в этой пустоте. Потом умерла мама, и пустоты стало вдвое больше. Теперь некому было даже позвонить вечером, спросить «как дела», услышать знакомый голос.
Я привыкла. Человек ко всему привыкает. К одиночеству, к тишине, к пустым комнатам. Привыкла вставать одна, завтракать одна, засыпать одна.
Но привычка – это не то же самое, что счастье.
***
Седьмого января я наконец собралась.
Встала рано, умылась, оделась. Чёрное пальто, тёмный шарф, практичные ботинки – те же, что и четыре дня назад. Положила в карман ошейник. Новый, в упаковке, с гравировкой «Рыжик».
На улице было холодно и серо. Снег шёл мелкий, колючий, забивался за воротник. Я дошла до остановки, села в автобус, проехала двенадцать остановок до конечной. Оттуда – пешком, по знакомой дороге, мимо магазинов и жилых домов, к воротам кладбища.
Охранник сидел в своей будке, как и в прошлый раз. Увидел меня, кивнул.
– Опять к ней?
– Да.
Он затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону.
– Пёс на месте. Как всегда.
Я хотела пройти мимо, но остановилась. Обернулась.
– Можно вас спросить?
Он посмотрел на меня из-под вязаной шапки. Глаза усталые, морщины глубокие. Человек, который видел слишком много похорон.
– Спрашивай.
– Вы сказали, что он приходит с самих похорон. Как это было? Он просто… появился?
Охранник помолчал. Достал ещё одну сигарету, закурил от предыдущей.
– Нет. Не появился. Он пришёл. – Он затянулся, прищурился от дыма. – За машиной шёл. От самого дома, видать. Я сначала не понял – думал, показалось. А потом смотрю: рыжий, бежит, не отстаёт. Машина остановилась у ворот, он тоже встал. Поодаль, в стороне, но смотрел.
Я слушала, и сердце сжималось.
– Похороны были, народу немного. Он всё время стоял там, за оградой. Не лаял, не скулил, просто стоял и смотрел. Люди ушли, он подошёл. Лёг у могилы. И с тех пор – каждый день.
– Каждый день, – повторила я.
– Каждый. – Охранник стряхнул пепел с сигареты. – Утром приходит, вечером уходит. Не знаю, где ночует. Где-то рядом, наверное. Но к утру – всегда здесь.
Я представила это. Рыжик бежит за похоронной машиной, не понимая, что происходит, но чувствуя – что-то ужасное. Стоит в стороне, пока чужие люди опускают в землю ту, которую он любил. Ждёт, пока все уйдут. Подходит, ложится рядом.
И так – целый год. Каждый день, без единого пропуска.
– Спасибо, – сказала я.
Охранник кивнул.
– Иди. Он ждёт.
***
Рыжик лежал на том же месте – у надгробия, морда на лапах. Снег засыпал его шерсть белыми хлопьями, но он не шевелился. Лежал и смотрел на мраморную плиту с маминым именем.
Зинаида Павловна Серова. 1960–2024.
Я остановилась в нескольких шагах. Пёс поднял голову, посмотрел на меня. Узнал – в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Или на память. Я приходила сюда три дня назад, кормила его. Он запомнил.
– Привет, – сказала я тихо.
Он моргнул. Медленно, как в прошлый раз.
Я подошла ближе, присела рядом. Снег был холодным, но мне было всё равно. Я достала из кармана ошейник и показала ему.
– Смотри. Это тебе.
Рыжик принюхался. Осторожно, сначала издалека, потом ближе. Его нос коснулся упаковки, задрожал.
Я поняла: он чует её. Мамины руки, мамин запах. Она держала этот ошейник, выбирала его в магазине, несла домой. Частица её осталась на пластике, на металлической застёжке, на гравировке с его именем.
Рыжик тихо заскулил. Первый звук, который я от него услышала. Тонкий, жалобный, почти человеческий.
– Знаю, – сказала я. – Я тоже скучаю.
***
Я открыла упаковку, достала ошейник. Синий, мягкий, новый. Гравировка блеснула на свету: «Рыжик».
Потом посмотрела на его старый ошейник – потёртый, выцветший, с пустым медальоном. Волонтёры надели, наверное. Или кто-то из прежней жизни, до мамы.
– Сниму этот, ладно? – сказала я. – Надену другой. Тот, который она для тебя купила.
Рыжик смотрел на меня внимательно, серьёзно, будто понимал каждое слово.
Я протянула руку к его шее. Он не отстранился. Пальцы нашли застёжку старого ошейника, расстегнули. Я сняла его – лёгкий, потрёпанный, пахнущий псиной и улицей.
Потом надела новый. Мамин. С гравировкой «Рыжик».
Ошейник лёг на шею идеально – будто мама знала его размер. Будто примеряла, хотя это было невозможно.
Рыжик снова принюхался. К новому ошейнику, к маминому запаху на нём. И вдруг ткнулся носом мне в ладонь.
Мокрый нос, тёплое дыхание. Первое прикосновение. Первый знак доверия.
Я погладила его по голове. Шерсть была холодной от снега, но мягкой, густой. Под ней чувствовался череп, уши, выступающие позвонки – худой, слишком худой. Год на улице. Год ожидания.
– Пойдём со мной, – сказала я. – Я тебя заберу. Как она хотела.
***
Рыжик встал.
Это было так неожиданно, что я вздрогнула. Год он лежал здесь, не двигаясь, не уходя. Год приходил и ложился, приходил и ложился. И вот теперь – встал.
Он был крупнее, чем казалось. Среднего размера, но крепкий, широкогрудый. Рыжая шерсть, белое пятно на груди – тот самый неровный ромб. Он смотрел на меня снизу вверх, ждал.
Я тоже встала. Отряхнула снег с пальто, подобрала старый ошейник – выбрасывать не хотелось, пусть останется на память.
– Ну что? Идём?
Рыжик посмотрел на надгробие. Долго, внимательно, будто прощался. Потом снова на меня.
И пошёл. Рядом, чуть позади, не убегая и не отставая. Как будто знал, куда мы идём. Как будто ждал этого.
У поворота я обернулась. Могила осталась позади – серый мрамор, мамино имя, засыпанные снегом цветы. Рыжик тоже обернулся. Остановился на секунду, посмотрел назад.
Прощание. Молчаливое, собачье, настоящее.
Потом он повернулся ко мне и пошёл дальше.
***
Охранник курил у ворот. Увидел нас, приподнял бровь.
– Забираешь?
– Забираю.
Он кивнул, затянулся сигаретой.
– Правильно. Нечего ему тут мёрзнуть. – Помолчал, выпустил дым. – Твоя мать его любила. Это видно было. Он тоже.
Я остановилась.
– Вы знали?
– Что она его кормила? – Он пожал плечами. – Догадывался. Иногда видел её в парке, через дорогу. Она там сидела, а собаки вокруг. Рыжий этот – всегда рядом, ближе всех.
– Почему не сказали раньше?
– А ты спрашивала?
Нет. Не спрашивала. Я вообще ничего не спрашивала – ни у него, ни у мамы, ни у кого. Жила в своём мире, занималась своими делами, торопилась по своим важным причинам.
– Иди, – сказал охранник. – Метель собирается. К вечеру заметёт.
Я пошла. Рыжик шёл рядом, послушно, спокойно. На автобусной остановке встал у моих ног и стал ждать.
Автобус пришёл через десять минут. Водитель покосился на пса, но ничего не сказал. Мы сели на заднее сиденье – я у окна, Рыжик на полу, у моих ног. Положил голову мне на ботинок и закрыл глаза.
Двенадцать остановок до дома. Двенадцать остановок до новой жизни.
***
Квартира встретила нас тишиной. Я открыла дверь, впустила Рыжика, зажгла свет.
Он стоял на пороге и осматривался. Нюхал воздух, крутил головой, изучал незнакомое пространство. Потом осторожно шагнул внутрь.
– Это теперь твой дом, – сказала я. – Располагайся.
Он прошёл по коридору, заглянул на кухню, в комнату. Обнюхал углы, мебель, коврик у дивана. Я смотрела на него и думала: вот он, мамин подарок. Тот, который она хотела сделать себе. А теперь – мне.
На кухне я налила ему воды в миску, насыпала корма. Он поел – не жадно, не торопясь. Попил. Потом вернулся в комнату и лёг на коврик у дивана.
Я села рядом, на пол, прислонилась спиной к дивану. Как в маминой квартире три дня назад. Только теперь я была не одна.
– Знаешь, – сказала я ему, – она очень тебя любила. Я видела фотографии. Там вы вместе, почти на каждой. Она улыбается, а ты смотришь на неё. Как будто она – весь твой мир.
Рыжик слушал. Уши чуть приподнялись, глаза смотрели внимательно.
– Она хотела тебя забрать. Купила ошейник, написала записку. «Заберу после праздников», написала. Думала – потерпит ещё немного, а потом будете вместе. Дома. Навсегда.
Голос дрогнул. Я сглотнула комок в горле.
– Но она умерла. Третьего января. Через три дня после Нового года. Не успела.
Рыжик лёг, уткнувшись носом в лапы. Глаза не отрывались от моего лица.
– Зато я успела, – сказала я. – Поздно, но успела. Теперь ты дома. Как она хотела.
***
Вечером мы сидели на диване – я и Рыжик. Точнее, я сидела, а он лежал рядом, положив голову мне на колени. Тяжёлая рыжая голова с тёплым дыханием, с влажным носом, с карими глазами, которые смотрели на меня снизу вверх.
Я гладила его по голове, по ушам, по спине. Шерсть была мягкой, густой, пахла улицей и снегом. Надо будет помыть его, вычесать, показать ветеринару. Год на улице – мало ли что.
Но это потом. Сейчас – просто сидеть. Просто быть рядом.
За окном темнело. Снег шёл – не метель, как обещал охранник, а тихий, спокойный. Хлопья кружились в свете фонаря, падали на карниз, на подоконник.
В квартире было тепло. Тепло и тихо. Но не пусто.
Впервые за год – не пусто.
Я посмотрела на Рыжика. Он уже засыпал, веки тяжелели, дыхание становилось ровным. Устал, бедняга. Год не спал нормально, год мёрз на кладбище.
– Ты дома, – сказала я тихо. – Наконец-то дома.
Он вздохнул во сне. Глубоко, спокойно. И прижался ко мне теплее.
***
Ночью я не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала.
Но теперь это была другая тишина. Не пустая, не гнетущая. В соседней комнате сопел Рыжик – он устроился на коврике у дивана и спал. Иногда вздрагивал во сне, иногда тихо поскуливал. Наверное, ему снилось что-то. Может быть, мама. Может быть, парк, скамейка, кормёжка. Может быть, то время, когда он был счастлив.
Я думала о маме. О её тайной жизни, которую я не знала. О собаках, которых она кормила годами, несмотря на аллергию. О Рыжике, которого полюбила и хотела сделать своим.
Оля не поймёт.
Она была права. Я бы не поняла – тогда. Но теперь, лёжа в темноте, слушая дыхание спящего пса, я понимала.
Маме было одиноко. Как мне сейчас, после развода. Только ей было ещё хуже – она была старше, и друзей почти не осталось, и дочь приезжала раз в месяц и вечно торопилась. Она жила одна в маленькой квартире, и стены давили, и тишина звенела в ушах.
И тогда она нашла выход. Пошла в парк, увидела бездомных собак, начала их кормить. Они не осуждали, не торопились, не говорили «мам, мне пора». Они просто были рядом. Ждали её каждый день, радовались, когда она приходила.
Она нашла своё счастье. Маленькое, тайное, спрятанное от всех.
И Рыжик стал частью этого счастья. Самой важной частью.
А я ничего не знала. Не спрашивала, не замечала, не интересовалась. Приезжала, пила чай, жаловалась на жизнь и уезжала. Мама слушала, кивала, улыбалась. И молчала о том, что было для неё по-настоящему важно.
Потому что боялась меня.
Своей дочери.
***
Утром я проснулась от того, что кто-то лизнул мне руку.
Открыла глаза – Рыжик стоял у кровати и смотрел на меня. Хвост чуть покачивался, уши стояли торчком.
– Доброе утро, – сказала я.
Он гавкнул. Тихо, коротко – не лай, а приветствие.
Я встала, пошла на кухню. Рыжик – за мной, цокая когтями по полу. Я налила ему воды, насыпала корма. Он поел, попил, потом подошёл и ткнулся носом мне в ладонь.
Спасибо. Это читалось в его глазах так ясно, что слова были не нужны.
– Пойдём гулять? – спросила я.
Хвост завилял сильнее.
Мы вышли во двор. Снег за ночь выпал свежий, пушистый, и Рыжик сразу сунул в него нос. Чихнул, отфыркался, посмотрел на меня – удивлённо, как ребёнок.
Я засмеялась. Впервые за долгое время – засмеялась по-настоящему.
Мы гуляли полчаса. Рыжик обнюхивал всё подряд – деревья, скамейки, фонарные столбы. Метил территорию, изучал новый мир. Я шла рядом и смотрела на него.
Мамин пёс. Теперь – мой.
Мамин подарок. Тот, который она не успела сделать сама.
***
Прошла неделя. Потом две. Потом месяц.
Рыжик освоился. Выучил, где стоит его миска, где лежит его коврик, куда выходить на прогулку. Научился ждать меня у двери, когда я уходила в магазин. Научился класть голову мне на колени, когда я садилась на диван вечером.
Я возила его к ветеринару. Он оказался здоровым – чудо, после года на улице. Немного истощённым, немного простуженным, но без серьёзных болезней. «Крепкий пёс», – сказал ветеринар. – «Повезло вам с ним».
Повезло. Или это мама постаралась – там, откуда не возвращаются.
Квартира изменилась. Теперь здесь лежали собачьи игрушки, стояли миски, пахло кормом и псиной. Теперь по утрам меня будило мокрое касание носа, а по вечерам на коленях лежала тяжёлая рыжая голова.
Теперь здесь была жизнь.
***
В начале февраля, через месяц после годовщины, я поехала на кладбище. Взяла Рыжика с собой.
Он узнал дорогу. Ещё в автобусе начал волноваться – крутился, поскуливал, смотрел в окно. Когда мы вышли у кладбища, он рванул вперёд, натянув поводок.
Я отпустила его.
Он побежал по знакомой дорожке – мимо ворот, мимо будки охранника, за поворот, к трём большим елям. Я шла следом, не торопясь.
У могилы он остановился. Постоял, понюхал мрамор, землю, засохшие цветы. Потом лёг – привычно, как раньше, морда на лапах.
Но только на минуту.
Потом встал, подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь. Готов. Идём домой.
Я присела, погладила его по голове.
– Она бы гордилась тобой, – сказала я. – И мной, наверное. Что я всё-таки поняла.
Рыжик лизнул мне руку.
Мы постояли ещё немного – я и он, у маминой могилы. Снег таял, февраль был тёплым в этом году. Скоро весна. Скоро парк зазеленеет, и скамейки освободятся от снега, и бездомные собаки выйдут греться на солнце.
Может быть, я тоже начну их кормить. В память о маме. В благодарность за Рыжика.
Но это потом. Сейчас – домой.
– Пойдём, – сказала я.
И мы пошли. Вместе. Как она хотела.
***
Вечером я сидела на диване, Рыжик лежал рядом, положив голову мне на колени. За окном темнело, снег шёл – последний, наверное, в этом году. В квартире было тепло и тихо.
Но не пусто. Впервые за долгое время – не пусто.
Я гладила Рыжика по голове и думала о маме. О её тайне, о её счастье, о её страхе. О записке в коробке из-под обуви: «Оля не поймёт, но это моё счастье».
Я поняла, мама. Поздно, но поняла.
И это твой подарок. Твой последний подарок – тот, который ты не успела сделать сама.
Но я сделала за тебя.
Рыжик вздохнул во сне, прижался ко мне теплее. Рыжая шерсть, белое пятно на груди, карие глаза с рыжеватыми искрами. Мамин пёс. Теперь – мой.
Ты дома, Рыжик. Наконец-то дома.
Мы оба – дома.
***
Вот и закончилась история Оли и Рыжика! Или только началась?
Подписывайтесь, чтобы читать больше рассказов о том, как люди и животные помогают друг другу!