Снег скрипел под ногами так громко, что хотелось идти на цыпочках. Я остановилась у ворот кладбища и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Ровно год назад в это время мне позвонили из скорой.
Январский ветер забирался под шарф, и я подняла воротник пальто. Чёрное пальто, чёрные ботинки, чёрный шарф – я оделась так, будто собиралась на похороны заново. Хотя, наверное, так оно и было. Годовщина – это ведь тоже прощание. Ещё одно.
Охранник в будке у входа поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Я кивнула в ответ и пошла по расчищенной дорожке. Здесь убирали снег – не везде, только на главных аллеях. Дальше придётся брести по сугробам.
Мамин участок был в старой части, за поворотом, мимо трёх больших елей. Я знала дорогу наизусть, хотя была здесь всего дважды – на похоронах и на сороковой день. Потом не смогла заставить себя приехать. Полгода. Девять месяцев. И вот теперь – год.
Год.
Двенадцать месяцев я находила причины не приезжать. Работа, отчёты, квартальный баланс, потом полугодовой, потом снова квартальный. Бухгалтерия не терпит отлагательств, говорила я себе. И верила. Хотела верить.
На самом деле я просто боялась. Боялась увидеть это место и понять окончательно: мамы больше нет. Пока я не приезжала – можно было притворяться, что она просто занята, что мы созвонимся на выходных, что я заеду к ней на следующей неделе. Знакомая ложь, которую я повторяла себе каждый день.
Я свернула за ели и остановилась.
На могиле лежала собака.
***
Рыжая. Средних размеров. Положила морду на лапы и смотрела прямо на меня – спокойно, без страха, без интереса. Просто смотрела.
Я сделала шаг вперёд. Собака не шевельнулась.
– Эй, – сказала я негромко. – Пошла отсюда. Иди. Кыш.
Собака моргнула. Медленно, как будто я её утомила. И осталась лежать.
Я подошла ближе. Снег здесь никто не чистил, и ноги проваливались почти по колено. Пёс – теперь я видела, что это пёс – даже не поднял голову. Лежал, прижавшись боком к мраморной плите с маминым именем.
Зинаида Павловна Серова. 1960–2024.
Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как горло сжимается. Шестьдесят четыре года. Маме было шестьдесят четыре, когда она ушла. Она собиралась дожить до ста – всегда так говорила. «Доживу до ста и буду нянчить твоих правнуков». Я смеялась и отвечала, что сначала неплохо бы обзавестись детьми. Она качала головой и говорила, что я слишком много работаю.
Она всегда так говорила.
– Эй, – я присела на корточки рядом с псом. – Ты чего здесь делаешь? Это моя мама. Иди домой.
Пёс посмотрел на меня. Глаза у него были карие, спокойные, с рыжеватыми искрами в радужке. Красивые глаза. Умные.
Шерсть густая, рыжая, с белым пятном на груди – неровный ромб, будто кто-то плеснул молоком. На шее – потёртый синий ошейник с круглым медальоном. Без надписи, я проверила.
– Ты чей? – спросила я. – Потерялся?
Пёс вздохнул. Глубоко, тяжело, по-человечески почти. И снова замер, не шевелясь.
Я выпрямилась и огляделась. Никого. Кладбище было пустым – будний день, середина зимы, холод. Только я, мамина могила и чужая собака, которая не хотела уходить.
***
– Он тут каждый день.
Я вздрогнула и обернулась. Охранник. Тот самый, из будки у ворот. Мужчина лет шестидесяти, в тёмной куртке и вязаной шапке, надвинутой на уши. Лицо обветренное, морщины глубокие. Он достал сигарету, закурил, прищурился от дыма.
– Что?
– Пёс этот. Рыжий. Каждый день приходит. Утром приходит, вечером уходит. – Он затянулся, выпустил дым в сторону. – Год уже.
– Год?
– Ну. С самих похорон. – Голос у него был хрипловатый, неторопливый. Он говорил так, будто у него в запасе вечность и торопиться некуда. – Я ещё тогда заметил. Сидел в стороне, смотрел. Думал – ничей, приблудился. А потом начал приходить. Каждый день. Ни разу не пропустил.
Я посмотрела на пса. Он лежал всё так же – морда на лапах, взгляд на надгробии.
– Это невозможно, – сказала я. – Мама никогда не держала животных. У неё аллергия была. С детства. Она к кошкам подойти не могла – сразу чихать начинала.
Охранник пожал плечами.
– Я вам говорю, что вижу. А чего не вижу – того не знаю. – Он снова затянулся. – Собака приходит. Каждый день. Ложится вот так, лежит до темноты. Потом уходит. Куда – не знаю. Наверное, где-то ночует. А утром снова здесь.
– Вы его кормите?
– Бывает. – Он не смутился. – Жалко скотину. Зима, холодно. Иногда кашу принесу, иногда хлеба. Берёт. Но всё равно отсюда не уходит. – Он посмотрел на пса, потом на меня. – Вы ей кто? Дочка?
– Да.
– Первый раз вижу. За год – первый раз.
Мне стало стыдно. Так стыдно, что захотелось провалиться сквозь снег, сквозь мёрзлую землю, куда угодно. Охранник смотрел на меня без осуждения – просто констатировал факт. Но от этого было ещё хуже.
– Работа, – сказала я зачем-то. – Много работы.
Он кивнул. Не поверил, конечно. Да и я бы себе не поверила.
– Ладно, – он затушил сигарету о подошву ботинка, сунул окурок в карман. – Пойду. Вы тут… ну, не торопитесь. Пёс вам не помешает. Он смирный.
И ушёл. Медленно, не оглядываясь, оставляя глубокие следы в снегу.
***
Я осталась одна. Вернее, вдвоём с собакой, которую не понимала.
Пёс по-прежнему лежал у надгробия. Я села рядом на корточки, потом плюнула на всё и села прямо в снег. Холод сразу пробрался через пальто, но мне было всё равно.
– Ты откуда? – спросила я пса. – Откуда ты её знаешь?
Он посмотрел на меня и снова отвёл взгляд. Туда, на надгробие. На мамино имя.
Зинаида Павловна Серова.
Мама. Мамочка. Я так давно не называла её мамочкой – с детства, наверное. Потом как-то стало неловко, слишком по-детски. Я говорила «мам» или просто «ты». Торопливо, на бегу, между делами.
«Мам, я перезвоню». «Мам, сейчас занята». «Мам, на следующей неделе заеду, честно».
Не заехала. Не перезвонила. Не успела.
Последний раз я видела её двадцать седьмого декабря. За неделю до смерти. Забежала на полчаса – торопилась, как всегда. Мама открыла дверь, и от неё пахло корицей. Она добавляла её в чай, в выпечку, даже в кофе иногда. Этот запах был маминым – так же, как её голос, её улыбка, её привычка поправлять мне воротник, когда я уже надела пальто.
– Оля, раздевайся, чайник горячий, – сказала она.
Я сняла только шарф. Пальто оставила – чтобы не засиживаться.
Мы сидели на кухне, и я рассказывала про работу, про отчёты, про начальника, который снова нашёл ошибку в документах. Мама слушала, кивала, подливала чай. Она всегда умела слушать – не перебивала, не давала советов, просто была рядом. Иногда мне казалось, что я разговариваю сама с собой, а она просто присутствует, как тёплый фон.
– В парке скамейки новые поставили, – сказала она между моими жалобами на работу. – Красивые, с коваными спинками. Теперь удобно сидеть.
– Угу, – ответила я, глядя на часы.
– Я там каждый день гуляю. Воздух свежий, и от дома недалеко.
– Это хорошо, мам.
Я не слушала. Не спрашивала, что она делает в этом парке, с кем разговаривает, чем живёт. Мне было некогда. Магазин закрывался в восемь, а мне ещё нужно было заехать за продуктами.
– Мне пора, – сказала я, допивая чай залпом.
– Уже? – Мама не удивилась. Она никогда не удивлялась. – Ну беги, беги. Работа не ждёт.
Она улыбнулась – устало, понимающе. Как будто привыкла. Как будто давно привыкла к тому, что я всегда тороплюсь, всегда убегаю, всегда «в следующий раз поговорим подольше».
Я чмокнула её в щёку, накинула пальто и выскочила за дверь. Даже не обернулась. Даже не сказала «люблю тебя».
Это было двадцать седьмого декабря. Через неделю, третьего января, мне позвонили из скорой. Инсульт. Мама умерла дома, одна. Соседка нашла её вечером – зашла узнать, почему не отвечает на звонки.
***
– Пойдём, – сказала я псу. – Пойдём со мной. Холодно тут. Я тебя домой заберу.
Он посмотрел на меня. Внимательно, как будто понял каждое слово. И остался лежать.
Не пойду.
Это читалось в его глазах так ясно, будто он сказал вслух.
– Ты не можешь тут вечно лежать, – сказала я. – Она… её здесь нет. Понимаешь? Это просто камень. Просто место. Её здесь нет.
Пёс не шевельнулся.
Я протянула руку, хотела погладить – он не отстранился, позволил. Шерсть была холодной, чуть влажной от снега. Под ней чувствовались рёбра – слишком отчётливо. Худой. Год на подножном корму, даже с кашей от охранника – не разжиреешь.
– Дурачок, – сказала я тихо. – Зачем тебе это?
Он закрыл глаза. И я вдруг поняла, что он не уйдёт. Что бы я ни говорила, как бы ни просила – он останется здесь. Потому что это единственное место, где он может быть рядом с тем, кого любил.
Я встала, отряхнула снег с пальто. Руки замёрзли, ноги промокли, нос покраснел от холода. Надо было уходить.
– Я приеду ещё, – сказала я. – Завтра. Или послезавтра. Привезу тебе поесть.
Пёс не отреагировал.
Я пошла к выходу. У поворота обернулась – он лежал всё так же, рыжее пятно на белом снегу, у серого мрамора.
Год. Каждый день. С самих похорон.
У мамы была аллергия на животных. Она никогда не держала ни кошек, ни собак. Я знала это точно, знала с детства. Однажды, мне было лет семь, я притащила с улицы котёнка – тощего, грязного, с перебитой лапкой. Мама чихала всю ночь, глаза покраснели и опухли. Наутро котёнка пришлось отдать соседке.
«У меня аллергия», – объясняла мама. И я запомнила на всю жизнь: животные – нельзя.
Тогда откуда этот пёс? Почему он приходит на её могилу? Почему лежит там каждый день, год, с самих похорон?
Я не знала ответа. И от этого было тревожно.
***
Квартира после развода казалась слишком большой для одной. Раньше здесь жили двое – я и Костя. Потом Костя ушёл к своей коллеге, а я осталась с двумя комнатами, кухней, совмещённым санузлом и ощущением, что стены расползаются в стороны, оставляя меня в пустоте.
Развод был весной, мама умерла следующей зимой. Всё это время я пыталась собрать себя по кусочкам. Не очень получалось.
Я разделась, включила чайник, села на кухне. За окном темнело – январь, темнеет рано. В квартире было тихо, слишком тихо. Раньше Костя включал телевизор фоном, и меня это бесило. Теперь я скучала по этому бормотанию.
Телефон лежал на столе. Я взяла его, открыла галерею, начала листать.
Фотографии мамы. Их было немного – мы редко фотографировались вместе. Вот она на моём дне рождения три года назад. Вот на даче у подруги. Вот… что это?
Я остановилась.
Парк. Зимний, судя по деревьям – голые ветки, серое небо. Мама сидит на скамейке, улыбается в камеру. Селфи, видимо – она любила их делать и присылать мне. «Выхожу подышать», – писала она обычно. Я отвечала смайликом и забывала.
Но сейчас я смотрела не на маму. Я смотрела на задний план.
Там, за её спиной, у ног – что-то рыжее. Размытое, нечёткое. Я увеличила фото, но качество было плохим. Пятно. Просто рыжее пятно.
Я перелистнула дальше. Ещё одно фото из парка. Мама на той же скамейке или похожей. И снова – рыжее пятно у ног. Размытое, но уже отчётливее.
Ещё одно. И ещё.
Я листала и листала, и на каждом третьем-четвёртом снимке из парка было это – рыжее пятно. У маминых ног, рядом со скамейкой, на дорожке поодаль.
Сердце забилось быстрее.
Это совпадение, сказала я себе. Просто совпадение. Мало ли рыжих собак в городе. Бездомных, бегающих по паркам. Мама фотографировалась, а они попадали в кадр. Случайно. Ничего особенного.
Но руки дрожали. И внутри что-то сжималось – тревожно, непонятно.
Я отложила телефон и посмотрела в окно. Темно. Снег. Где-то там, на кладбище, лежит рыжий пёс у маминой могилы. С самих похорон – и ни одного пропущенного дня.
У мамы была аллергия. Она никогда не держала животных.
Тогда почему на её фотографиях – рыжие пятна? Почему пёс приходит на её могилу? Откуда он её знает?
Я не понимала. И от этого было страшно.
***
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала тишину. Квартира скрипела и вздыхала – старый дом, вечно что-то шуршит, стучит, потрескивает. Раньше это не замечалось, а теперь каждый звук казался громким.
Перед глазами стоял пёс. Рыжая шерсть, белое пятно на груди. Как он смотрел на меня – спокойно, без страха, без надежды. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сжималось сердце.
Год. Он приходит туда каждый день целый год. В дождь и снег, в жару и холод. Ложится у надгробия и лежит до темноты.
Зачем?
Собаки не делают так просто так. Они привязываются к людям, к местам, к запахам. Если этот пёс приходит на мамину могилу – значит, он знал её. Значит, между ними было что-то. Связь, которую я не понимаю.
Но у мамы была аллергия. Она не могла держать животных. Я знала это с детства, помнила историю с котёнком. И запомнила навсегда: животные – нельзя.
Тогда откуда этот пёс?
Мамина квартира.
Я не была там год. С похорон не была. Ключи лежали в ящике комода, завёрнутые в бумажную салфетку, и я старалась о них не думать. Там всё осталось как было – я не трогала, не разбирала, не выбрасывала. Платила за квартиру, чтобы не отключили свет и воду, и старалась не вспоминать.
Надо съездить.
Эта мысль пришла внезапно, как удар. Надо съездить в мамину квартиру. Разобрать вещи. Посмотреть, что там.
Может быть, там есть ответы. Может быть, там я пойму, откуда взялся этот пёс. Почему он приходит. Что их связывало.
Или не пойму. Или это правда совпадение, случайность, ничего особенного. Рыжих собак много, мама любила гулять в парке, вот они и попадали в кадр.
Но я должна была проверить.
Я повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. За окном выл ветер, и я представила, как там, на кладбище, холодно. Как пёс лежит у надгробия, свернувшись в клубок, прижавшись к мраморной плите. Как снег засыпает его рыжую шерсть.
Он не уйдёт. Охранник сказал – уходит только на ночь. А утром возвращается. Каждый день. Год.
Зачем?
Я закрыла глаза, но сон не шёл. Вместо этого перед глазами стояли фотографии – мама на скамейке, мама улыбается, а где-то внизу, у самого края кадра – рыжее пятно.
Совпадение?
Завтра. Завтра я поеду в мамину квартиру. Впервые за год разберу вещи. Посмотрю, что там.
Может быть, найду ответы.
Или ещё больше вопросов.
***
Утро было серым, промозглым. Я встала рано, выпила кофе, долго смотрела на ключи в ящике комода. Потом взяла их, сунула в карман пальто и вышла из дома.
Но сначала – на кладбище. Я обещала псу, что приеду, что привезу поесть. Глупо, конечно, – он же не понял, он же собака. Но я обещала.
В магазине купила корм – первый попавшийся, в жёлтой пачке. На кладбище было пусто, как вчера. Охранник кивнул мне из будки, я кивнула в ответ.
Пёс лежал на том же месте. Как будто и не уходил.
Я высыпала корм на расчищенный от снега пятачок у надгробия. Пёс поднял голову, понюхал, начал есть – медленно, без жадности, будто делал одолжение. Потом снова лёг, уткнувшись носом в лапы.
– Я поеду к маме, – сказала я ему. – В её квартиру. Посмотрю, что там.
Он смотрел на меня внимательно, и мне показалось, что он понимает.
– Если найду что-нибудь… ну, что-нибудь про тебя… я расскажу. Хорошо?
Глупо разговаривать с собакой. Глупо обещать ей что-то. Но я стояла на коленях в снегу, рядом с маминой могилой, и мне было не до логики.
Пёс моргнул. Медленно, как вчера.
– Я вернусь, – сказала я. – Обещаю.
И пошла к выходу. Ключи от маминой квартиры жгли карман. Впереди был разбор вещей, пыльные шкафы, старые фотографии.
Впереди были ответы.
Или то, что я приму за ответы.
***