Мамина квартира находилась в старой хрущёвке на окраине, в десяти минутах ходьбы от парка. Я стояла у подъезда и смотрела на окна третьего этажа. Занавески задёрнуты, как год назад. Как будто мама просто уехала куда-то и скоро вернётся.
Ключ повернулся в замке с трудом – механизм заржавел от неиспользования. Я толкнула дверь и шагнула внутрь.
Пахло пылью и корицей.
Этот запах ударил в лицо так сильно, что я остановилась на пороге и зажмурилась. Корица. Мама добавляла её везде – в чай, в выпечку, в кофе. Она покупала её палочками и молола сама, в старой ручной мельнице, которая досталась ей от бабушки. Запах въелся в стены, в мебель, в занавески. Год прошёл, а он никуда не делся.
Я закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной. Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно потрогать руками. Часы на стене остановились – батарейка села. Стрелки замерли на четверти двенадцатого. Может быть, это было время, когда мама умерла. А может, батарейка села позже. Я не знала и не хотела знать.
Квартира была маленькой – однокомнатная, с крошечной кухней и совмещённым санузлом. Мама прожила здесь тридцать лет, после того как папа ушёл. Я выросла в этих стенах, знала каждый угол, каждую трещину на потолке, каждую скрипучую половицу. И сейчас всё было таким знакомым и таким чужим одновременно.
Вещи лежали на своих местах. Тапочки у двери – мамины, с вышитыми цветочками. Зонт в углу прихожей. Куртка на вешалке – зимняя, тёплая, та самая, в которой она ходила в парк.
Я сняла пальто, повесила рядом с маминой курткой. Переобулась в её тапочки – других не было. Они оказались чуть велики, но тёплые, уютные. Мамины.
***
На кухне я включила чайник. Не потому что хотела чаю – просто нужен был звук, что-то живое в этой тишине. Чайник зашумел, и стало немного легче.
Я села за стол и посмотрела вокруг. Всё как было. Клеёнка в цветочек, которую мама купила на рынке лет десять назад. Солонка в форме кошки – я подарила ей на какой-то день рождения, ещё в школе. Магниты на холодильнике – из разных городов, куда мы ездили вместе, когда я была маленькой.
Двадцать седьмого декабря я сидела за этим же столом. Пила чай из этой же чашки – синей, с отколотым краем. Мама говорила что-то про парк, про новые скамейки, а я смотрела на часы и думала о магазине.
Почему я не слушала? Почему не спрашивала? Почему всегда торопилась?
Чайник щёлкнул, выключился. Я не стала наливать чай. Вместо этого встала и пошла в комнату.
Надо было разбирать вещи. Год я откладывала это, находила причины, избегала. Теперь – пора. Если где-то есть ответы про этого пса – они здесь.
***
Я начала с шкафа. Мамина одежда висела аккуратно, по цветам – она всегда любила порядок. Платья, юбки, блузки. Кофты на полках, свёрнутые ровными стопками. Я перебирала их, откладывала в сторону, и от каждой вещи пахло мамой – её духами, её кремом, ей.
В кармане одной из курток я нашла чек. Смятый, выцветший. Развернула, прочитала.
Зоомагазин «Четыре лапы». Корм для собак, 5 кг – 890 рублей. Дата: октябрь 2023.
Я замерла.
Корм для собак? У мамы?
Может, это ошибка. Может, она купила для соседки, для знакомой, для кого-то ещё. Мама часто помогала людям – это было в её характере.
Я отложила чек и продолжила разбирать. В другом кармане нашла ещё один. Тот же магазин. Миска металлическая – 350 рублей. Ноябрь 2023.
И ещё один. Поводок с ошейником – 1200 рублей. Август 2023.
Три чека. Три разных месяца. Всё – из зоомагазина. И это только то, что я нашла в карманах.
У мамы была аллергия. Она не могла держать животных. Я знала это точно. Тогда зачем ей корм, миска, поводок?
Для кого?
***
Я села на кровать и разложила чеки перед собой. Смотрела на них и не понимала.
Корм для собак, пять килограммов. Это много. Это не разовая покупка для соседки – это запас. Мама покупала корм регулярно.
Миска металлическая. Не пластиковая, не дешёвая – металлическая, хорошая. Такую берут для своей собаки, а не для случайной подкормки.
Поводок с ошейником. Зачем ей поводок, если у неё нет собаки?
Я встала и пошла искать дальше. Открыла комод, начала выдвигать ящики. Бельё, полотенца, документы. В нижнем ящике – старые квитанции, письма, открытки. И там, на самом дне, под стопкой каких-то бумаг – телефон.
Мамин старый телефон.
Я взяла его в руки. Простой кнопочный, с маленьким экраном – мама не любила смартфоны, говорила, что ей достаточно звонить и отправлять сообщения. Но потом, года три назад, я подарила ей на юбилей смартфон, и она освоила. Этот, старый, видимо, остался лежать в ящике.
Нет. Не старый.
Я присмотрелась. Это был смартфон. Не тот, что я подарила – другой, попроще, подешевле. Я никогда его не видела. Откуда он у мамы?
Кнопка включения. Экран загорелся – заряд ещё держался, хотя и показывал двенадцать процентов. Пароля не было.
Я открыла галерею.
И замерла.
***
Фотографии. Сотни фотографий.
Мама в парке. На той самой скамейке, которую я видела на снимках в своём телефоне. Только теперь я видела не размытое рыжее пятно на заднем плане – я видела всё.
Мама сидит на скамейке, а рядом с ней – собаки. Бездомные, разные. Чёрные, белые, серые, пятнистые. Они стоят вокруг неё, смотрят, ждут. А мама достаёт из сумки пакет с кормом и насыпает на землю.
Я листала и листала. Снимки были датированы – телефон сохранял даты. Самые ранние – 2020 год. Четыре года назад. Мама кормила бездомных собак четыре года, и я ничего не знала.
На многих фотографиях была одна и та же собака. Рыжая, с белым пятном на груди. Тот самый пёс. Рыжик – так его, наверное, звали, судя по тому, как мама подписывала некоторые снимки.
«Рыжик сегодня грустный».
«Рыжик ждал меня у входа в парк».
«Рыжик впервые дал себя погладить».
Я смотрела на эти фотографии и не могла поверить. Мама – моя мама, с её аллергией, с её «животные – нельзя» – кормила бездомных собак. Каждый день, годами. Тайно.
На одном снимке мама обнимала Рыжика. Он сидел рядом с ней на скамейке, а она держала его за шею, прижималась щекой к рыжей шерсти. Оба смотрели в камеру – мама улыбалась, а пёс… пёс выглядел счастливым.
У неё была аллергия. Она не могла.
Но на фото – она могла. Она делала это. Годами.
***
Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и листала фотографии. Их было больше тысячи. Мама фотографировала всё – собак, парк, кормёжку, прогулки. Как будто вела дневник, только в картинках.
Вот она насыпает корм на расстеленную газету – собаки столпились вокруг, ждут. Вот гладит большого чёрного пса с рваным ухом. Вот сидит на скамейке, а у её ног лежит целая свора – штук семь, разномастных, худых.
Она знала их по именам. В подписях к фотографиям мелькали клички: Черныш, Бублик, Маркиза, Хромой. Мама давала им имена, как будто они были её собственными.
«Бублик сегодня не пришёл, волнуюсь».
«Маркиза родила щенков, нашла их под кустом».
«Хромому стало лучше, лапа заживает».
Это был целый мир, о котором я ничего не знала. Мамин тайный мир, куда она уходила каждый день и возвращалась счастливая. Я думала, что она просто гуляет, дышит воздухом, сидит на скамейке. А она жила другой жизнью – настоящей, полной, важной для неё.
Рыжик появился в 2022 году. На первых снимках он держался в стороне, не подходил близко. Потом стал смелее. Потом – совсем ручным. На фотографиях за последний год они неразлучны: мама и Рыжик, Рыжик и мама. Она гладит его, он кладёт голову ей на колени. Она даёт ему что-то из рук, он осторожно берёт.
У неё была аллергия.
Я вспомнила, как иногда мама чихала, когда я приходила в гости. «Простыла немного», – говорила она. Или: «Пыль, наверное, надо убраться». Я верила, не задумывалась. А она…
Она терпела. Ради этих собак, ради Рыжика – терпела аллергию. Принимала таблетки, наверное, и шла в парк. Каждый день.
Почему она не рассказала мне?
Я бы поняла. Или не поняла бы? Сказала бы: «Мам, тебе нельзя, у тебя аллергия»? Начала бы отговаривать, убеждать? Стала бы ворчать, что она подрывает здоровье?
Наверное, да. Наверное, именно так бы и было. И мама это знала. Поэтому молчала.
***
Я отложила телефон и посмотрела на чеки, разложенные на кровати. Корм, миска, поводок. Всё сходилось. Мама не просто подкармливала бездомных – она готовилась. К чему-то большему.
Нужно искать дальше.
Я встала и огляделась. Шкаф разобрала, комод проверила. Что ещё?
Антресоли.
В старых хрущёвках антресоли – отдельный мир. Туда складывают всё, что жалко выбросить, но некуда поставить. Банки, старые вещи, коробки с ёлочными игрушками.
Я принесла с кухни табуретку, встала на неё, открыла дверцы антресоли. Пыль, паутина. Старый чемодан, какие-то свёртки. И в углу, за новогодней гирляндой – коробка.
Обычная коробка из-под обуви. Бежевая, с логотипом какой-то фирмы. Но перевязанная лентой – красной атласной лентой, завязанной бантиком. Так, будто это подарок.
Я достала коробку и слезла с табуретки. Руки дрожали.
Лента развязалась легко. Я сняла крышку.
Внутри лежал ошейник. Новый, синий, в прозрачной упаковке. На медальоне – гравировка: «Рыжик».
И записка. Листок бумаги, сложенный вдвое.
Я развернула его.
***
Мамин почерк. Аккуратный, округлый, с характерными завитушками на букве «д». Я узнала бы его из тысячи.
«Для Рыжика.
Решилась. Заберу после праздников – пусть будет дома.
Купила антигистаминные курсом – справлюсь.
Оля не поймёт, но это моё счастье».
Я прочитала раз. Потом ещё раз. И ещё.
Заберу после праздников. После Нового года. Мама собиралась забрать Рыжика домой. Сделать его своим. Она купила ошейник с его именем, написала записку, спрятала всё в коробку.
И умерла третьего января.
Через три дня после Нового года.
Она не успела. На три дня не успела.
Антигистаминные курсом. Она знала про аллергию. Она готовилась терпеть, лечиться, справляться – ради него. Ради Рыжика. Ради собаки, которую полюбила за два года прогулок в парке.
Оля не поймёт.
Я.
Мама думала, что я не пойму. Что я буду ругаться, отговаривать, запрещать. Что я скажу: «Мам, тебе нельзя, у тебя же аллергия». Что я испорчу её счастье своими рациональными аргументами.
И она была права. Я бы так и сделала. Я бы не поняла.
Она прятала от меня своё счастье. Потому что боялась. Боялась меня, своей дочери.
***
Я сидела на полу, держала в руках записку и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на бумагу, но мне было всё равно.
Мама хотела забрать его. Хотела дать ему дом. Хотела, чтобы он был рядом – не в парке, не на улице, а дома, с ней.
И не успела.
А он ждёт. До сих пор ждёт. Год приходит на её могилу и лежит там, потому что это единственное место, где он может быть рядом с ней.
Охранник сказал: с самих похорон. Рыжик был на похоронах. Он пришёл проводить её, и с тех пор не уходит.
Год. Триста шестьдесят пять дней. Каждый день – туда и обратно. В дождь, в снег, в жару. Лежит у надгробия, ждёт.
Чего ждёт? Что она вернётся? Что заберёт его, как обещала?
Она не вернётся. Она не сможет.
Но я могу.
***
Я посмотрела на ошейник в коробке. Новый, синий, с гравировкой «Рыжик». Мама купила его для него. Приготовила, как подарок.
Это был её план. Её мечта. После праздников – забрать, привести домой, надеть этот ошейник и сказать: «Ты дома».
Она не успела.
Но я могу сделать это за неё.
Мысль пришла внезапно и сразу стала очевидной. Конечно. Конечно, я могу. Я должна.
Забрать Рыжика. Привести домой. Надеть ошейник, который мама для него купила. Исполнить её желание – то, которое она не успела исполнить сама.
Я встала с пола, вытерла слёзы. Руки всё ещё дрожали, но теперь не от шока – от решимости.
Не сегодня. Мне нужно время. Нужно осмыслить всё это, привыкнуть к мысли. Мама кормила бездомных собак. Мама хотела забрать Рыжика. Мама скрывала от меня своё счастье.
Я не знала её. Свою собственную мать – не знала. Думала, что знаю, а на самом деле видела только то, что она показывала. Работа, чай, разговоры ни о чём. А настоящая её жизнь была в парке, с собаками, с Рыжиком.
Четыре года. Четыре года она ходила туда каждый день, кормила, гладила, любила. И ни разу не рассказала мне.
Потому что боялась, что я не пойму.
И она была права.
***
Я провела в маминой квартире ещё несколько часов. Разбирала вещи, откладывала что-то, выбрасывала что-то. Работа помогала не думать – руки заняты, голова пустая.
Но записка лежала в кармане, и я чувствовала её там. Как напоминание. Как обещание.
Заберу после праздников.
Оля не поймёт.
Это моё счастье.
Мамино счастье. Рыжий пёс с белым пятном на груди, с карими глазами, с тихим вздохом, когда он замирает у надгробия.
Я вспомнила, как он смотрел на меня вчера, на кладбище. Спокойно, без страха, без надежды. Он уже ни на что не надеялся. Просто ждал – непонятно чего, непонятно зачем. Потому что это было единственное, что он мог делать.
Ждать.
Год ждать у могилы женщины, которая обещала забрать его домой.
А я стояла рядом и говорила ему: «Иди отсюда». Прогоняла его с места, где он хотел быть рядом с ней. Единственного, кто помнил её каждый день. Единственного, кто приходил.
Стыд обжёг изнутри, горячий и едкий. Я за год была на кладбище дважды – на похоронах и на сороковины. А он – каждый день. Без единого пропуска.
Кто из нас больше любил её?
Ответ был очевиден, и от этого становилось ещё больнее.
Я положила ошейник в сумку. Новый, синий, с гравировкой «Рыжик». Мамин подарок, который она не успела вручить.
Теперь это сделаю я.
***
Вечером я вернулась домой. Квартира встретила меня тишиной – как всегда. Но теперь эта тишина казалась другой. Не пустой, а ожидающей.
Я села на диван, достала записку, прочитала ещё раз.
Оля не поймёт.
Я не понимала. Столько лет – не понимала. Не спрашивала, не интересовалась, не видела. Приезжала раз в месяц, пила чай, жаловалась на работу и уезжала. А мама сидела одна в своей маленькой квартире и мечтала о собаке, которую не могла завести, потому что боялась моей реакции.
Какая же я была дура.
Слёзы снова подступили к глазам, и я позволила им течь. Плакала о маме, о Рыжике, о себе. О годах, которые потратила на ерунду. О разговорах, которые не состоялись. О словах, которые не сказала.
«Люблю тебя, мама».
Я не говорила этого. Годами не говорила. Стеснялась, торопилась, забывала. А теперь уже некому говорить.
За окном стемнело. Снег шёл – тихий, густой. Где-то там, на кладбище, Рыжик сворачивался клубком у маминой могилы, прятал нос в лапы.
Завтра я поеду за ним.
Или послезавтра. Мне нужно собраться с духом. Нужно быть готовой.
К чему?
Не знаю. К тому, чтобы взять на себя мамино обещание. Забрать её пса. Сделать то, что она не успела.
Три дня. Она не успела на три дня.
Но я успею. Я обещаю, мама. Я успею.
***
Как вам разгадка?
Успеет ли Оля выполнить обещание? Узнаем в финальной части. Подписывайтесь!