«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 67
Поскольку у нас в семье главный дипломат и эксперт по всем сердечным делам – это, безусловно, мама, то ей и пришлось взять на себя миссию по успокоению папы. Она долго втолковывала ему за вечерним чаем, что их дочь, то есть я, «не глупая, сама разберётся», и что глаза у этого Воронцова, судя по фотографиям со свадьбы, «честные и усталые».
Папа же, человек советской закалки, то есть дела, правды и конкретных фактов, просто мрачнел и хмурил свои густые брови, что было верным признаком беспокойства. Перспектива стать тестем олигарха ему не нравилась, поскольку с детства слышал о том, какие плохие эти «буржуины». И что вся их суть сводится к одному – ограблению простого народа. Фраза, которую папа любит повторять, звучит так: «Нет такого преступления, на которое не пошёл бы капитал ради трёхсот процентов годовых».
В этот день я не выдержала и решила сказать правду и об этом:
– Папа, Карл Маркс никогда этой фразы не произносил. Он ее цитировал.
– Что значит цитировал? – поинтересовался глава семьи.
– Буквально. Ее автор – это Томас Джозеф Даннинг, британский деятель профсоюзного движения и публицист.
Папа некоторое время задумчиво молчал, потом посмотрел на меня внимательно и задал новый вопрос:
– А этот твой Матвей Воронцов, он не из тех, кто ради денег готов попирать человеческое достоинство?
Я отрицательно покачала головой.
– Нет, он свои деньги зарабатывает честным трудом. Уж поверь.
– Ты просто наивный ребенок, Маруська. Живешь под влиянием красивого мужчины. Он засыпал тебя подарками, очаровал. Вот ты и думаешь, что лучше у него никого на свете нету.
Мне осталось только вздохнуть и развести руками.
– Папа, давай сделаем так. Вот ты пообщаешься с Матвеем и сразу сам все поймешь. Ведь ты же всегда говорил, что человек проницательный, правда?
На это ему возразить было нечего.
Наше первое совместное знакомство прошло в атмосфере лёгкого, но заметного напряжения. Я ведь просила Матвея, умоляла его:
– Только без пафоса, родной, они простые люди, испугаются.
Но он, желая произвести самое лучшее впечатление, пригласил всех в тот самый ресторан на крыше, где блюдо из морских ежей стоит как, их совместная месячная пенсия. Когда папа украдкой посмотрел в меню, его лицо приобрело выражение человека, случайно заглянувшего в сейф. Мама же тихо, но выразительно ахнула. Мне пришлось быстро шептать им:
– Всё в порядке, это его инициатива, платить будет он, вы тут вообще ни при чём, расслабьтесь!
К счастью, Матвей, при всей своей иногда излишней прямолинейности, человек наблюдательный и умный. Он мгновенно словил эту волну дискомфорта. И, что мне в нём бесконечно нравится, – изменил тактику. Не стал упорствовать, доказывая своё положение роскошью. Вместо этого просто… стал обычным. В тот вечер ничего эксклюзивного мы не ели.
Следующая встреча прошла дома у моих родителей. Матвей пришёл без костюма, в простой рубашке и пуловере, который сразу же снял, расспрашивал папу про его дачу и лодочный мотор, с интересом слушал мамины истории о моём детстве. Он вёл себя не как олигарх, а как просто хороший, воспитанный мужчина, который любит их дочь. И лёд растаял. Мама перестала нервно поправлять салфетки, а папа, отпив коньяку, в конце вечера хлопнул Матвея по плечу и изрёк свой вердикт:
– Нормальный мужик.
В его устах, человека, выросшего в рабочем посёлке, это звучало может и грубовато, но это была высшая степень одобрения, признание своего. За всю жизнь я слышала, как папа так охарактеризовал человека, может, дважды. Матвей удостоился третьего. Факт, безусловно, примечательный и дорогого стоящий.
И сейчас, стоя на этой солнечной террасе, прижавшись к его тёплой, надёжной груди мужа, я задаю вопрос, который вертится у меня на языке с момента его признания.
– Скажи, Матвей, а зачем тебе это всё? – спрашиваю тихо, вполголоса, мурлыкая от удовольствия, как котёнок на солнышке. – Этот дом, бесконечные виноградники… У тебя же и так всего достаточно. Больше чем.
– Для наших будущих детей, – слышу спокойный, абсолютно естественный ответ где-то у себя над головой.
Замираю. Всё внутри меня сжимается в нервный ком. Откуда он знает?! Кто мог ему рассказать? Может, врач? Или сама проговорилась во сне? На лбу выступает мелкими капельками холодная испарина, сердце начинает колотиться с такой силой, что, кажется, муж может услышать.
– Ты почему так часто дышишь? – его голос становится настороженным. Он отодвигает меня, держит за плечи, заглядывая в лицо. – Что-то не так сказал? Что случилось, Маша?
Отвожу взгляд, стараюсь успокоить дыхание, но паника, долго сдерживаемая, поднимается и встаёт комом в горле. Да какое там скрыть! У меня настоящее головокружение. Дело в том, что я уже третий месяц ношу под сердцем нашего ребёнка. Тайну, которую прячу, как драгоценность и как преступление одновременно. Животик пока совсем плоский. Грудь немного чувствительнее, но не настолько, чтобы броситься в глаза. Токсикоз обошёл меня стороной, лишь по утрам слегка подташнивало. Матвей, погружённый в свои дела, ничего не замечал.
Но время неумолимо. Весьма скоро мое положение будет видно невооружённым глазом. Пора признаваться. Он – мой муж, любимый человек, отец этого малыша! Я должна была сказать ему первой, немедленно, как только увидела две полоски. А вместо этого молчала. И сейчас мне… страшно. Безумно, иррационально страшно. И даже немного стыдно за свое молчание.
– Нет, всё хорошо, – пытаюсь выдохнуть, сделать голос лёгким. – Просто так, подумалось о разном…
– Маша, – его тон становится твёрже, но в нём нет гнева, только беспокойство. – Ты последнее время ходишь какая-то сама не своя. Задумчивая, отстранённая. То смотришь в одну точку, то вздрагиваешь. Ты точно не заболела? Может, к врачу сходим? Или давай лучше сюда пригласим.
– Нет, нет! – слишком резко отвечаю я. – Просто, наверное, перемена климата сказывается. У нас в Москве ещё снег лежал, а здесь уже почти лето. Акклиматизация, наверное.
– Чудо ты моё, – Воронцов качает головой, и в его глазах появляется ласковая, понимающая усмешка. Он гладит меня по голове, как иногда гладит Дашу. – Мы прилетели сюда сегодня в шесть утра. С тех пор прошло всего несколько часов. И ты мне про акклиматизацию? Совсем врать не умеешь, моя девочка. У тебя на лбу всё написано.
– Угу… – сдаюсь я, снова утыкаясь лицом в его плечо, прячась от его проницательного взгляда. Здесь, в этой складке ткани его рубашки, пахнущей солнцем и им, так безопасно.
– Подожди минутку, – говорит он и отпускает меня.
Через пару минут он возвращается, держа в руках два высоких, тонких фужера с лёгким, золотистым вином. Один протягивает мне.
– Давай выпьем! – предлагает, и его глаза снова сияют тем самым счастьем, с которым он показывал наши будущие владения. – За наш крымский дом! За эти холмы! За всю эту невероятную красоту, которую мы теперь будем видеть каждое лето!
Мы чокаемся. Звон хрусталя чистый и звенящий. Матвей с наслаждением отпивает из своего бокала. Я же только смачиваю губы, чувствуя кисло-сладкую прохладу. Внутри всё сжимается: нельзя.
– Ты что, солнышко? Ну, давай, за будущее! – шутливо, но настойчиво требует он, поднимая свой бокал ещё раз.
Я отвожу глаза, и в этот момент моя рука, дрогнув, ставит фужер на широкий каменный парапет. Но ставит неловко, криво. Бокал падает. Раздаётся хрустально-звонкий, безнадёжный звук бьющегося хрусталя. Он разлетается на тысячу сверкающих осколков, а по светлому камню растекается золотистая лужица вина. Брызги попадают мне на светлые льняные брюки и на новые замшевые туфли.
– Ай… – произношу почти беззвучно, глядя на это маленькое побоище.
– Ничего! Это на счастье! – радостно восклицает Матвей, как будто разбитый хрусталь – лучшая примета на свете.
В этот момент что-то внутри меня ломается. Страх, скованность, неуверенность – всё отступает перед простой, ясной правдой, которую больше нельзя хранить.
– Милый… – тихо произношу, набираю в лёгкие воздух, полный запахов моря и винограда. – Я всё равно бы не смогла с тобой выпить. Ни сегодня, ни… довольно долго.
– Почему? – его лицо становится серьёзным, всё внимание теперь сосредоточено на мне.
Смотрю ему прямо в глаза. В эти тёплые, карие, бесконечно родные.
– Я беременна.
Проходит секунда тишины. Только ветер шумит в кипарисах где-то внизу. Потом его губы медленно, медленно растягиваются в улыбке. Не той, обычной, а в широкой, сияющей, до ушей. А в глазах вспыхивает и начинает сверкать такой огонь чистой, безудержной, невероятной радости, что его тепло мгновенно, без остатка смывает последние остатки моего страха.
– Ура-а-а-а-а-а! – громовый, победный крик Воронцова разрывает тишину холмов. Он буквально вопит от счастья. И прежде чем успеваю что-то сказать, муж подхватывает меня на руки и начинает кружить посреди террасы. Мир превращается в карусель из мелькающего неба, белых стен и зелёных холмов. Мне не страшно – его руки стальные, хватка надёжна. Но всё равно прижимаюсь лицом к его груди, слыша, как бешено стучит его сердце в унисон с моим.
– Мама! Папа! Что случилось?! Что такое? – на террасу влетает взволнованная Даша. Она остановилась в дверях, смотрит на нас огромными непонимающими глазами.
Матвей, словно вспомнив, что я теперь не просто жена, а нечто бесконечно более хрупкое, бережно, с преувеличенной осторожностью опускает меня на ноги. Затем, с размаху, швыряет свой ещё полный фужер в дальний угол террасы, где тот разбивается о стену с тем же ликующим звоном.
– На счастье! – объясняет дочери, а сам смотрит на меня, и в его взгляде – вопрос и разрешение одновременно.
– Скажи уж, – киваю ему, улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы.
Матвей подходит к Даше и опускается перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Берёт её маленькие ладошки в свои большие, тёплые руки.
– Дашунька, – говорит очень серьёзно, но так, что из каждого слова сочится счастье. – Скажи нам честно. Ты кого хочешь? Сестрёнку или братика?
Девочка замирает. Её взгляд, полный детского недоумения, перебегает с сияющего лица отца на моё, тоже, наверное, светящееся, а потом опускается на мой ещё плоский живот. Процесс осмысления идёт у неё на лице, как смена слайдов: непонимание, догадка, изумление, а потом – чистая, восторженная радость.
– Я… не знаю… – честно признаётся она, но уже улыбается во весь рот. – Я… хочу и сестрёнку, и братика!
Матвей смеётся, подхватывает её на руки, а потом, не выпуская дочь, обнимает и меня одной рукой. И мы стоим так, все трое, сплетясь в одно целое на крымской террасе, прижавшись друг к другу – мой муж, моя дочь, я и наш маленький, ещё невидимый, но уже бесконечно любимый малыш. Мы – семья и в этот момент абсолютно, безоговорочно, до слёз счастливы.
КОНЕЦ