«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 1
– Лена, тебя срочно к себе шеф вызывает, – в телефонной трубке тайной, зловещей угрозой звучит привычно ровный голос секретаря шефа. Анна Евгеньевна – женщина в высшей степени спокойная и невозмутимая. Но теперь в её интонации явственно читается тревога, мне даже стало физически не по себе, в животе похолодело.
Как же не люблю эти внезапные, ничем не предваряемые вызовы к руководству! Всякий раз внутренне сжимаюсь и начинаю дико нервничать, будто совершила какую-то крупную, непоправимую ошибку. Только я человек предельно ответственный и педантичный, со мной подобного просто не может случиться. Если уж и допущу какую-то оплошность, то лишь по мелочи, сущую ерунду, которую исправляю мгновенно, почти не отходя от рабочего места. Хотя, конечно, когда ежедневно имеешь дело с таким гигантским, нескончаемым потоком информации, поневоле закружится голова и впору что-нибудь упустить.
– Что-то случилось? – почти выдыхаю в трубку, слабо надеясь, что всё обойдется каким-нибудь срочным, но рядовым поручением.
– Не знаю, – сухо, без эмоций отвечает Анна Евгеньевна. – Поторопись. Он, как ты знаешь, ждать не любит.
Я тяжело вздохнула, медленно положила трубку и встала из-за стола, машинально поправив складки на юбке. Рука сама потянулась перекреститься на маленькую, потемневшую от времени иконку Николая Угодника, стоящую у монитора. «Спаси и сохрани!», – прошептала я тихонечко, одними губами. И тут же, будто сама себе признаваясь, подумала: «Только бы он не догадался! Только бы не узнал, не прозрел сейчас! Только этого мне теперь не хватало для полного “счастья”…»
Теперь почти бегу по коридору, спеша на третий этаж. Он в нашем офисном здании особенный, почти сакральный. Там обитает исключительно начальство, отчего атмосфера всегда особенная: очень тихо, шаги скрадывает ковровая дорожка, – такая есть только там. Потому все сотрудники, включая и меня, мимо этих больших, тяжёлых дубовых дверей с золотыми табличками рядом, на которых выбиты имена и должности, ходят практически на цыпочках, стараясь не стучать каблуками, лишь бы лишний раз не привлекать внимания всесильных топ-менеджеров. Начиная от самого шефа – генерального директора – и заканчивая его заместителями и начальниками управлений.
Ну, вот и я перед дверью в приёмную, сердце колотится, ладони стали влажными. «Ничего, ничего страшного, – судорожно пытаюсь убедить себя у самого порога. – Всё будет хорошо, как всегда. Мне и раньше, не раз, удавалось скрывать свою главную, сокровенную тайну. С чего я вдруг решила, будто что-то кардинально изменилось? Накрутила себя, придумала непонятно что, как глупая, мнительная девочка. Ну-ка, Лена, соберись, будь смелее!»
В самом деле, чего мне, в сущности, бояться? Я в компании на хорошем счету, меня ценят. Свою работу знаю досконально, и она мне очень нравится. «Наверное, просто шеф придумал какое-нибудь новое, сложное поручение, срочный проект», – продолжаю успокаивать себя и, сделав ещё один глубокий вдох, вхожу в просторную, светлую приёмную. Здороваюсь с секретарём, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Анна Евгеньевна лишь молча, многозначительно указывает подбородком на массивную дверь справа от себя. Там – его кабинет. Я вхожу и оказываюсь в большом, пафосно и с холодным вкусом обставленном помещении в стиле «классический модерн». В дальнем правом углу, у окна во всю стену, – огромный, сияющий полировкой письменный стол из тёмного дерева. К нему приставлен другой, поменьше и попроще – для совещаний. За главным столом – внушительное кресло из темно-бордовой, почти чёрной кожи. В нём, откинувшись на спинку, сидит генеральный директор нашей компании, Игорь Николаевич. Тот самый мужчина, с которым много лет назад у меня был бурный, страстный и такой короткий роман. Я тогда сильно, до головокружения любила его, а потом… Но об этом сейчас думать совсем некстати, не время и не место.
Шеф, увидев меня, не здоровается, а лишь произносит, нахмурив и без того густые брови. Лицо у него суровое, каменное, желваки заметно двигаются на резко очерченных скулах.
– А, пришла. Наконец-то. Садись, – он отрывисто кивает на стул перед столом, жёсткий и неудобный (наш генеральный директор или, как его почтительно все называют, генерал, предпочитает, чтобы визитеры не задерживались. У него даже табличка одно время стояла, на которой было написано: «Заходи тихо, говори чётко, проси мало, уходи быстро».
Стараясь изо всех сил держать себя в руках и не выдать внутренней дрожи, покорно занимаю указанное место, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору.
– Ну, рассказывай, – говорит шеф так глухо и буднично, словно мы только что прервали тягостный разговор, и я ему что-то обязалась доложить.
– Что рассказывать, Игорь Николаевич? – слышу свой собственный, какой-то чужой и слишком глухой голос. – О чём именно?
– Ты, Лена, глупой не прикидывайся, – его взгляд суровеет, становясь стальным и невыносимым. – Отвечай мне на один-единственный, простой вопрос: где моя дочь?!
У меня внутри в тот же миг всё рушится, словно хрупкий замок из песка, на который внезапно накатила большая, сокрушительная волна. По спине пробегают ледяные, противные мурашки, и я покрываюсь холодной, липкой испариной. Шеф прожигает меня этим взглядом карих, теперь почти угольных глаз. Он не шевелится, будто огромный питон, замерший и готовый в любой миг обхватить свою жертву, стиснуть её в смертоносных, мощных мышцах, переломав все косточки, а потом медленно, неотвратимо начать заглатывать, пока та ещё слабо, конвульсивно трепещет в его объятиях.
– Говори, – почти рычит Игорь Николаевич, и в его голосе слышится не терпящая возражений сила. – Ну!
И тут во мне, как это всегда бывает в минуты особенно сильного, запредельного напряжения, глубоко в сердце просыпается и бурно вскипает то, что моя мама с лёгкой улыбкой называет горячей южной кровью.
– Твоя прабабка Матрёна была настоящей кубанской казачкой, – рассказала она однажды, когда я была совсем маленькой. – Когда её мужа белые убили в Гражданскую войну, она оставила троих детей на попечение стариков-родителей. Купила на базаре винтовку и россыпь патронов к ним, села на коня и записалась в Красную армию. Про неё потом легенды ходили. Говорят, в одном бою десятерых из засады положила. Вот и ты, дочка, когда до предела испугаешься, пусть и не сразу, но если сильно надавить, на неё становишься похожа. Откуда в тебе, тихоне, только что берётся!»
Ну да, становлюсь похожей. Если, конечно, прежде обычная, спокойная и работящая девушка, привычно занимающая большую часть моей личности, не будет мешать. Она добрая, немного стеснительная, интеллигентная, дурных слов не говорит, плохих привычек не имеет. Не тщеславная, а когда-то, в недавнем прошлом, была ещё и очень романтичной, наивной. На свою же голову влюбилась тогда в начальника, и вот теперь расхлёбывает эту горькую, бесконечную кашу.
– Не скажу, – бросила я шефу прямо в лицо, и отзвук моего голоса прозвучал в тишине кабинета дерзко и вызывающе. С чего, в самом деле, должна ему сейчас во всём признаваться?!
– Что это значит? – явно опешил он. Не привык, чтобы подчинённые, да ещё и женщины, позволяли себе с ним так резко и вызывающе разговаривать. Но он забыл в эту секунду о главном: мы сейчас не начальник и сотрудница преуспевающей компании. Мы – родители маленькой, голубоглазой девочки. Только я – настоящая, единственная, а он – лишь биологический отец, и ничего больше, точка.
– А то и значит! – говорю уже громче, встряхнув своей упрямой рыжей головой. – Я её выносила, родила, я одна её все эти годы поднимаю и воспитываю. Я – её мать, и нам с ней сейчас больше никто не нужен! В официальном свидетельстве о рождении у моей девочки в графе «Отец» гордо стоит прочерк. И там он, Игорь Николаевич, так и останется навсегда!
– Послушай, Елена, – его голос опустился на опасно низкую, почти интимную тональность, но в ней не было ни капли тепла, только сталь и лёд. Он откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и уставился на меня таким взглядом, будто пытался не просто увидеть, а просветить насквозь, вытянуть наружу спрятанную правду. – Я прекращаю все эти игры. Требую, чтобы ты немедленно, прямо в эту секунду, сказала мне, где сейчас находится моя дочь. Не «ребёнок», не «девочка» – моя дочь. Ты годами строила из себя невинную жертву, скрывала её от меня, прятала, как ворованную драгоценность. Узнал я об этом… – он сделал паузу, и его губы искривились в безрадостной, кривой ухмылке, – совершенно случайно. Не от тебя, конечно. От тебя я ничего никогда не дождусь, кроме упрямого молчания. Так вот. Теперь я хочу её видеть. Хочу знать. Говори адрес, распорядок дня, имя няни, если она есть. Всё. Иначе, клянусь, ты очень и очень крепко пожалеешь о своей игре в молчанку. Ты даже представить себе не можешь, насколько.
– Что ты сделаешь? – вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал хрипло и дерзко. Внутри снова взметнулась та самая бесшабашная, отчаянная сила, та самая казачка, для которой не существует непререкаемых авторитетов. Он позволил себе перейти на «ты», позволил себе этот уничижительный, хамский тон – что ж, я больше не обязана соблюдать корпоративный этикет.
Правда, мама воспитывала меня иначе: быть уважительной, сдержанной, знающей своё место. Но сейчас он не начальник. Теперь сидящий напротив – мужчина, который пытается продавить, сломать, загнать в угол. Это было не просто жестоко. Это подло. А я, сколько себя помню, никогда не выносила подлости. Она вызывала во мне не страх, а слепую, яростную отвагу.
– Уволишь? – продолжила я, поднимая подбородок. – Пожалуйста. Это, наверное, самое безобидное, что ты можешь сделать. Могу написать заявление прямо сейчас, на твоём же столе. Или устно. Увольняюсь. Довольно?!