«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 66
– Смотри, как тебе? Нравится? – голос Матвея звучал торжественно и чуть взволнованно. Он сделал широкий, плавный жест рукой, словно накрывая невидимым покрывалом всё открывающееся пространство. Его пальцы, загорелые и уверенные, провели дугу от одного края горизонта до другого, приглашая меня разделить этот вид.
Перед нами, прямо до самой дымчатой линии горизонта, где небо нежно касалось вершин далёких гор, волнами раскинулись виноградники. Они лежали на пологих холмах, как аккуратно расчесанный зелёный бархат. Молодые весенние лозы, ещё хрупкие и прозрачные, уже тянулись к щедрому крымскому солнцу, обещая будущее изобилие. Свежий ветерок, наполненный ароматами тёплой земли, цветущего миндаля и далёкого моря, колыхал их нежные побеги, создавая едва уловимую рябь по всему склону.
Мы стояли на просторной, залитой светом террасе большого загородного дома. Здание было светлым, почти воздушным – белые стены из местного ракушечника, широкие арочные окна, увитые уже тронувшейся в рост глицинией. Её сиреневые кисти, пока ещё в бутонах, обещали через пару недель превратить фасад в душистое цветочное облако. Мы приехали сюда всего несколько минут назад, и Воронцов, не дав мне даже снять лёгкое демисезонное пальто, схватил за руку и тут же потащил за собой по прохладным каменным ступеням наверх – чтобы первым делом продемонстрировать окрестности с высоты.
– Да, здесь чудесно, – улыбнулась я мужу, глубоко вдыхая тёплый, чуть солоноватый от моря воздух. Он был другим, не таким, как в Москве – плотным, напоенным солнцем и запахом хвои и дикого чабреца, стелющегося по склонам. – Но скажи, зачем ты меня сюда привёл? В смысле, именно сюда, на эту террасу?
– Как это зачем? – искренне, по-детски удивляется Матвей. Он даже брови приподнял, и в его карих глазах это чувство было абсолютно настоящим. Он и правда не понимал, почему задаю такой вопрос. – Разве ты не догадалась ещё?
– Не догадалась о чём? – притворяюсь, хотя по блеску в его глазах, по той особой, сдерживаемой радости, с которой он смотрел на пейзаж, уже начинало что-то шевелиться в глубине сознания.
– Мне предложили купить этот дом! И всё, что вокруг – эти холмы, виноградники, ту самую маленькую рощу кипарисов вон там, – отвечает Воронцов и счастливо смеётся, и его смех – низкий, мягкий – звучит здесь так же естественно и уместно, как шелест листвы тех самых кипарисов. Он снова обводит рукой не только дом, но и всю долину, лежащую перед нами, как чаша.
– Правда? – улыбаюсь в ответ, оглядывая белые стены, массивные деревянные двери, терракотовую черепицу крыши. Дом выглядел не новоделом, а ухоженным, прожитым, полным истории, но при этом излучал покой и готовность принять новых хозяев. – А это… не слишком дорого?
– Боже мой, Маруся! – Матвей качает головой, и на его лице играет смесь нежности и веселого изумления. – Ну какая ты у меня скромница всё-таки! Нет, правда, я тебя, наверное, отведу на специальные курсы жён миллиардеров, – говорит он, и глаза его при этом лукаво щурятся от солнца.
– Что, и такие существуют? – мне становится искренне смешно от самой этой мысли, от контраста между сказочным пейзажем и абсурдностью темы.
– А как же! Без них никуда. Важный социальный лифт, – парирует он с деловой серьёзностью, которую тут же сменяет улыбка.
– Представляю, чему там учат, – фыркаю я, представляя картинку. – Делать губы уточкой, закупать брендовые шмотки пачками и выкладывать свой каждый ленивый шаг в «запретограм». Да ещё глубокомысленные статусы писать вроде «настоящее счастье – в простых моментах», сидя на фоне этого самого простого момента ценой в несколько миллионов. Да?
– Не знаю, честно говоря, – смеётся Матвей, откидывая со лба непослушную прядь волос. – Я, знаешь ли, подобной ерунды не читаю и не смотрю. Мне реальная жизнь куда ценнее, чем все эти пафосные штучки.
– Ах, вот значит как! – делаю я вид, что сержусь, поджимаю губы, но удержаться не могу – они сами растягиваются в широкой, беззаботной улыбке, которую невозможно скрыть. – Ну тогда больше ни одной фоточки никуда не выложу. – Говорю это с иронией, потому что я и так ничего не публиковал уже очень давно. Примерно с того момента, как мы расстались с Володей. Моя жизнь сделала слишком крутой поворот, а пытаться запечатлевать свое существование каждый день и делиться им с другими людьми? Я никогда этого не понимала.
– Так тебе нравится? – переспрашивает Воронцов уже серьёзно, ловя мой взгляд.
– Очень, – отвечаю тише, глядя прямо в его глаза. – Очень нравится.
– Давай купим? – его вопрос звучит просто, как предложение взять в магазине, но за ним стоит столько…
– А не слишком… ой, прости. Кажется, это я уже говорила, – смущённо замолкаю. – Ну, если ты считаешь, что мы действительно можем себе это позволить… Так, стоп. Воронцов, я что-то не пойму. Кто у нас формально глава семьи? Ты или я?
– Э… ну, формально – я, – говорит муж, стараясь сохранить серьёзность, но в уголках его губ уже танцуют смешинки.
– А у кого все нити управления этим огромным холдингом? Кто принимает решения о покупке и продаже активов на сотни миллионов?
– Ну… у меня, – он опускает голову, изображая покорность.
– Так вот и решай! – говорю я, делая повелительный жест – кладу ладонь ему на плечо. – Ты же глава. Ты и думай, покупать нам ещё один дом или нет.
– Но это же неправильно, Маша, – голос Воронцова становится мягче, ласковее. Он берет мою ладонь, переворачивает, и его большой палец нежно проводит по чувствительной внутренней части запястья. Потом подносит ладонь к губам и целует точно в ту точку, где прощупывается пульс. Он обожает так делать, а я просто таю от этого. – Это неправильно.
– Почему? – спрашиваю почти шёпотом.
– Потому что мы муж и жена, неужели забыла? – говорит он, не отпуская мою руку. – Значит, все серьёзные решения; всё, что касается нашего общего дома и совместной жизни, мы должны принимать вместе. Ну, за исключением сугубо бизнес-вопросов. Хотя… – он делает паузу, и в его глазах появляется знакомый деловой огонёк, – если ты всё-таки согласишься войти в состав совета директоров, то и эти вопросы могли бы…
– Матвей, пожалуйста, – перебиваю его, делая свои глаза максимально большими и «умоляющими». – Избавь меня от этого. Я своё отсидела на корпоративных совещаниях в прошлой жизни. Теперь хочу просто быть с тобой и с Дашей. Вот среди всего этого, – киваю я на виноградники, на синеющее вдали море. – Если тебе не терпится сделать меня большим начальником, то поручи руководить своими виноградниками. Уж как-нибудь справлюсь.
Воронцов улыбается – той спокойной, глубокой улыбкой, которая бывает только у человека, который абсолютно счастлив в данный момент. Он не говорит больше ни слова, просто притягивает меня к себе, обнимает за плечи, и я пристраиваюсь рядышком, удобно укладывая голову ему на грудь. Стоим так молча, минуту, другую, просто смотря на безупречную, умиротворяющую красоту. Холмы, покрытые аккуратными, геометрически точными рядами лоз, уходили волнами к горизонту. Где-то внизу серебристой лентой вилась узкая дорога. Высоко в ясном, почти бездонном голубом небе ярко и мощно светило апрельское солнце, уже по-настоящему тёплое, но ещё не палящее. Воздух был тёплым, но в нём ещё чувствовалась лёгкая, свежая, упругая прохлада – дыхание недавно отступившей зимы и ещё не проснувшегося по-настоящему моря.
Климат здесь был именно таким – мягким, ласковым, обволакивающим. И всё в этом месте дышало покоем и умиротворением. А там, на юго-западе, в лёгкой дымке, уже угадывалась, мерцала тонкой серебряной полоской гладь Чёрного моря. До него, сказал нам агент, всего полчаса неспешной, живописной езды по длинному склону.
Сюда, в Крым, мы приехали потому, что Матвей наконец-то устроил себе по-настоящему долгий и беззаботный отпуск. С того самого январского вечера, когда он, стоя на колене посреди своего особняка, сделал мне предложение, прошло почти четыре месяца. Наша свадьба, тёплая, душевная и на удивление без пафоса, состоялась в середине марта, и вот теперь, когда отгремели последние тосты и упакованы подарки, настало время для свадебного путешествия.
Раньше Воронцову никак не удавалось вырваться. Сначала подвела мировая конъюнктура: в конце января что-то опять рухнуло на биржах, очередное падение акций, и пришлось супругу сутками заниматься удержанием активов, переговорами и анализом. Что-то он там перераспределял, что-то срочно выводил из одних проектов и вкладывал в другие. Я не стала углубляться в детали, видя, как он устаёт, но по ночам, когда ворочался рядом и бормотал что-то спросонок, понимала – давление колоссальное.
Потом потребовалось некоторое время, чтобы окончательно разобраться с делом Княжина. Тот, потеряв остатки осторожности, спустя некоторое время после своего бегства попытался незаконно пересечь границу, и его, по иронии судьбы, совершенно случайно остановили для рядовой проверки. Пробили по базе – и всё вскрылось: гражданин в федеральном розыске, а документы у него поддельные.
Когда об этом сообщили Воронцову, он, не колеблясь, позвонил «кому следует», передал все собранные за месяцы факты, документы, расшифровки. Затем активно помогал следствию, консультировал. В итоге, как Матвей изначально и предполагал, Княжин вместе со своими подельниками, в том числе с той самой «няней» Анжелой, отправились надолго в места весьма отдалённые: теперь им предстоит провести лет по десять на курортах Магаданского края. Справедливость восторжествовала, и чувство было странным – не радость, а глубокое облегчение.
Подкрепляло это чувство и то, что Елизавета, которая первые несколько недель глубоко страдала из-за возвращения в Россию, наконец-то стала оживать. Её дочерей и своих племянниц Матвей устроил в хорошую государственную московскую школу, и девочки, которые поначалу выглядели там, как маленькие зверьки из чужого леса, вскоре стали привыкать к новым реалиям.
После этого в нашей жизни наконец воцарилось то самое спокойствие, которого так не хватало. Я теперь могла полностью посвятить себя семье, быть постоянно рядом с Дашуней. Девочка с того момента, как я стала жить в их огромном доме (теперь он был и моим тоже), расцвела. Она стала абсолютно счастливым, беззаботным ребёнком. У неё теперь есть и папа, который её обожает, и мама – я, – которая всегда рядом, читает на ночь, целует в макушку. Те самые близкие, незаменимые люди, которые должны быть у каждого маленького человечка.
А чтобы Даша окончательно поверила в искренность и неизменность моих чувств к ней, в один из холодных февральских дней мы специально съездили на кладбище. Там, у беломраморной плиты, я положила скромный венок из живых белых цветов и поклялась Алсу Воронцовой, глядя в её лицо на фотографии – умное, печальное и очень красивое, – что буду любить её дочь всегда, беречь и защищать, как самую родную. И это была не клятва для галочки, а обещание, высеченное где-то глубоко в сердце.
Родители мои восприняли новость о том, что я собираюсь замуж за Матвея Воронцова, с ощущением, смешанным из гордости и глубокой, щемящей тревоги. Опаска возникла не сразу, а спустя несколько дней, когда они, по своему обыкновению, решили «пробить» фамилию будущего зятя в интернете. Открывшиеся им масштабы – фотографии в глянцевых изданиях и пресс-релизы государственных структур, упоминания о сделках, размеры состояния – повергли их в тихий шок.
Мама, отложив планшет, долго смотрела в окно, а потом спросила тихо, почти шёпотом:
– Дочка, ты уверена? Такой человек… всё-таки… Мир у него другой. Совсем другой.
Я взяла её тёплые узловатые, немного дрожащие от волнения руки в свои, и ответила с той стопроцентной, железной убеждённостью, которая рождается только в сердце:
– Мама, он меня любит. Искренне, по-настоящему, по-простому. Таким, какой он там, в офисах, я его не знаю. А того, который со мной – понимаю и люблю.