- Ничего не случится с ними, я быстро. - Я вышла на маникюр, пока муж задерживался с работы. Но деваться было некуда, маникюр ждать не будет...
Стук в дверь и голос Кати прозвучали как удар хлыста. Алёна стояла над кроваткой, не в силах пошевелиться. Кровь на лбу у Лизы. Плачущий, мокрый Саша. И этот стук — настойчивый, раздражённый.
— Алёна! Откройте! Мы уже и участковому звонить собрались! Что вы с детьми делаете?
«Что я делаю...» — эхом отозвалось в пустой голове. Лиза, увидев её неподвижность, зашлась в новом приступе рёва.
Алёна рванулась к ней. Вытащила из кроватки, прижала к себе, зажимая ладонью окровавленный лобик.
— Шшш, солнышко, всё хорошо, мама тут...
Но ковь просачивалась сквозь её пальцы, тёплая и липкая. Паника, холодная и тошнотворная, сковала всё тело.
— САША! — закричала она так, что сын вздрогнул и замолк на секунду. — АПТЕЧКУ! НЕСИ СКОРЕЕ АПТЕЧКУ!
Мальчик кивнул и побежал в ванную. Алёна тем временем подбежала к двери, не выпуская Лизу.
— Катя, уйдите, пожалуйста! Всё в порядке!
— Да какой в порядке?! Они орут на весь дом! И вы там орёте! Мы вызываем полицию!
— НЕ НАДО! — взвизгнула Алёна, открывая дверь одним рывком. Она стояла на пороге, с окровавленным ребёнком на руках, с дикими глазами. Катя, молодая женщина в халате, отшатнулась. — Видите? Дочка упала! Я её обрабатываю! Всё под контролем! Уйдите!
Катя смерила её взглядом — от подстриженных ногтей с розовым лаком до перекошенного от ужаса лица.
— Где вы были-то? — тихо спросила она. — Два часа их одних орали. Я думала, вы дома.
— Я... я выходила ненадолго...
— С грудным ребёнком и четырёхлетним? Одних? — в голосе Кати прозвучало уже не просто раздражение, а холодное презрение.
— Муж должен был прийти! Он задержался!
— Ага, — фыркнула соседка. — Классика. Ну ладно. Обрабатывайте. Но если ещё услышу такой ор — звоню не участковому, а сразу в опеку. Поняли?
Она развернулась и ушла. Алёна захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Саша стоял рядом с зелёной пластиковой аптечкой, смотрел на кровь на сестре и молча плакал, беззвучно, лишь трясясь всем телом.
— Молодец, — прошептала она, беря аптечку. — Иди, переодень сухие штаны. Мама с Лизой разберётся.
Она унесла Лизу в ванную, посадила на закрытый унитаз, держа её крепко. Лиза вырывалась, кричала от боли и испуга. Алёна достала перекись. Полила на ватку.
— Держись, солнышко, держись...
Она прижала ватку ко лбу. Раздалось шипение, пена побелела и сразу окрасилась в розовый. Лиза завизжала так, будто её режут. Алёна сама плакала, приговаривая что-то бессвязное: «Прости, прости, мама дура, мама сволочь...».
Рана оказалась неглубокой, но длинной — рассечение сантиметра в три. Кровь постепенно остановилась. Алёна наклеила пластырь, обхватила дочь, начала качать, ходить по тесной ванной туда-сюда.
— Всё, всё, милая, уже прошло...
Постепенно крик перешёл в всхлипы, потом в тихие подвывания. Лиза, исчерпав силы, прильнула к ней, затихла.
Алёна вышла из ванной. Саша сидел на полу в прихожей, в чистых штанах, обнимая колени. Он смотрел на неё пустыми глазами.
— Мама... я не хотел... Я просто хотел, чтобы она не плакала...
— Я знаю, сынок. Я знаю. — она опустилась рядом с ним, одной рукой продолжая держать Лизу. — Это не ты виноват. Это мама виновата. Только мама.
Он прижался к её плечу, и они сидели так втроём, среди хаоса разбросанных вещей, опрокинутого стула, лужи молока и крови на полу. Тишина, наступившая после крика, была страшнее всего.
Загремел ключ в замке. Дверь открылась. На пороге стоял Максим. Бледный, помятый, с портфелем в руке. Его взгляд скользнул по Алёне с Лизой на руках, по плачущему Саше, по опрокинутому стулу.
— Что... что тут произошло? — спросил он глухо.
Алёна медленно подняла на него глаза. Всё, что копилось часами — страх, вина, отчаяние — превратилось в один момент в чёрную, кипящую ярость.
— Что произошло? — её голос был тихим и страшным. — А ты как думаешь? ДЕТИ ОДНИ ДВА ЧАСА! САША ПЫТАЛСЯ ДОСТАТЬ СЕСТРУ ИЗ КРОВАТКИ! ОНА УПАЛА, РАЗБИЛА ГОЛОВУ! ИЗ НЕЁ ШЛА КРОВЬ, МАКСИМ! КРОВЬ! ПОНИМАЕШЬ?
Он побледнел ещё больше, шагнул вперёд.
— Боже... Лизка... дай я посмотрю...
— НЕ ПОДХОДИ! — она закричала, прижимая дочь ещё крепче. — НЕ СМЕЙ К НЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ! ЭТО ТЫ ВИНОВАТ! ТЫ ОБЕЩАЛ! ТЫ ПРОКЛЯТЫЙ ОБЕЩАЛ!
— Я виноват? — его лицо исказилось. — А кто их оставил одних? Я? Я был на работе! Я ДЕНЬГИ ЗАРАБАТЫВАЮ! А ты... ты что делала? Ногти красить ходила? — его взгляд упал на её руки, на свежий маникюр, испачканный кровью и перекисью. — Ах, вот оно что! Пока дети тут чуть не погибли, ты себе красоту наводила! Классно!
— ТЫ МОЛЧАЛ БЫ! — она вскочила, всё ещё держа Лизу. — Я ПОШЛА, ПОТОМУ ЧТО СХОЖУ С УМА! ПОТОМУ ЧТО Я НЕ СПЛЮ НОЧАМИ! ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ЧЕЛОВЕК УЖЕ, А ПРИДАНОК К ЭТИМ ДЕТЯМ! Я ПРОСИЛА ОДИН ЧАС! ОДИН ЧАС! И ТЫ ДАЖЕ ЭТОГО НЕ МОГ ОБЕСПЕЧИТЬ!
— А кто просил рожать двоих? — холодно бросил он. — Я был против второго! Ты настояла! А теперь ноешь, что тяжело! Сама виновата!
Его слова повисли в воздухе, отравленные и бесповоротные. Алёна смотрела на него, и любовь (если она ещё оставалась) рассыпалась в прах.
— Уйди, — прошептала она.
— Что?
— Уйди из дома. Сейчас же. Я не могу на тебя смотреть.
— Это мой дом! И мои дети! Я никуда не пойду!
— ТВОИ? — она задохнулась от ярости. — ТЫ ИХ УВИДЕЛ СЕГОДНЯ ВПЕРВЫЕ ЗА НЕДЕЛЮ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ, КАКУЮ КАШУ ЛИЗА ЕСТ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО САША БОИТСЯ ТЕМНОТЫ! ТЫ НИЧЕГО О НИХ НЕ ЗНАЕШЬ! ТЫ ПРОСТО ДОНОР СПЕРМЫ И ЗАРПЛАТЫ! ТЕБЕ НЕ МЕСТО ЗДЕСЬ!
Она говорила тихо, но каждое слово было как нож. Максим стоял, и гнев на его лице медленно сменялся растерянностью, а потом — обидой.
— Вот как. Значит, я просто добытчик. А ты — святая мать-героиня, которую все обижают. Прекрасно. Только не забывай, на какие деньги ты эти ногти красила. На мои.
— ЗАБЕРИ ИХ! — она сорвалась на крик, отчего Лиза снова заплакала. — ЗАБЕРИ СВОИ ДЕНЬГИ И УЕЗЖАЙ! МНЕ ОНИ НЕ НУЖНЫ! МНЕ НУЖЕН БЫЛ МУЖ! А ЕГО НЕТ!
Они стояли, тяжело дыша, ненавидя друг друга. Саша, испуганный их криком, заревел снова.
И тут в дверь снова постучали. Твёрдо, официально. И мужской голос:
— Откройте, полиция!
Ледяная волна накрыла Алёну с головой. Она посмотрела на Максима. В его глазах мелькнул страх. Не за детей. За себя. За репутацию.
— Это ты, — прошипела она. — Это твоя подруга Катя успела...
— Открой дверь, — сдавленно сказал он. — Быстро.
Алёна, с Лизой на руках, подошла к двери, открыла.
На пороге стояли двое: участковый, немолодой мужчина с усталым лицом, и женщина в строгом костюме — с социальным работником или из опеки было написано на её лице.
— Волковы? — спросил участковый, окидывая взглядом бардак в прихожей, плачущих детей, их с Максимом перекошенные злобой лица. — На вас поступила жалоба. Шум, детский плач, крики. Можете объяснить, что происходит?
Тишина, наступившая после вопроса участкового, была оглушительной. Даже Лиза перестала плакать, уткнувшись мокрым лицом в плечо Алёны.
Первым пришёл в себя Максим. Он выпрямился, на лице появилась дежурная, натянутая улыбка.
— О, товарищ полицейский! Да это всё... небольшое семейное недоразумение. Дочка упала, расстроились. Всё уже позади.
Участковый, которого представились как Иванов, медленно перевёл взгляд с него на Алёну, на пластырь на лбу у Лизы, на испуганного Сашу.
— Ребёнок упал. А вы где в этот момент были?
— Мы... — начала Алёна, но Максим перебил:
— Мы были дома! Конечно, дома! Я только что с работы, жена с детьми. Всё под контролем.
Женщина в костюме — она назвалась специалистом по социальной работе, Еленой Викторовной — мягко, но настойчиво прошла вглубь прихожей. Её взгляд скользнул по опрокинутому стулу, по луже на полу, по следам крови на краю кроватки, которые Алёна не успела стереть.
— Можно пройти? — это был не вопрос, а утверждение.
Она вошла в гостиную, осмотрелась. Игрушки разбросаны, на столе — немытая детская посуда, в воздухе витало напряжение и запах детской мочи от штанов Саши.
— Вы говорите, всё под контролем? — тихо спросила Елена Викторовна, поворачиваясь к ним. — Ребёнок с травмой головы. В квартире признаки хаоса. Дети явно в состоянии стресса. Соседи жалуются на длительный плач и крики в ваше отсутствие.
— Это всё она! — не выдержал Максим, указав пальцем на Алёну. Его маска «идеального отца» треснула. — Она ушла! Оставила их одних! Я на работе был, не мог приехать вовремя! А она пошла маникюр делать! Вот, смотрите! — он схватил руку Алёны, протянул её в сторону соцработницы, демонстрируя розовый лак. — Пока дети тут кровь лили, она красоту наводила!
Алёна вырвала руку. Она смотрела на мужа, и в этот момент ненависть к нему достигла такой силы, что перехватило дыхание.
— Ты... ты сволочь, — прошептала она. — Абсолютная сволочь.
— Тихо, — строго сказал участковый Иванов. Он вынул блокнот. — Так. Гражданка Волкова, вы оставляли малолетних детей одних?
Алёна опустила голову. Кивнула.
— На какое время?
— На... на два часа, — выдавила она.
— И куда вы уходили?
— В... в салон красоты.
Елена Викторовна обменялась с участковым многозначительным взглядом.
— Вам не кажется, что оставлять детей четырёх лет и полутора лет одних — это преступная халатность? — спросила она, и в её голосе не было осуждения, лишь холодный, профессиональный интерес. Это было страшнее.
— Муж должен был прийти! — выкрикнула Алёна, и слёзы, наконец, хлынули из неё потоком. — Он обещал! Он сказал, будет к семи двадцати! Я ушла в семь! Он не приехал! Он написал, что будет к девяти!
— Я не мог! Работа! — рявкнул Максим.
— А я МОГЛА? — закричала она в ответ, обращаясь уже не к нему, а к этим чужим людям, как к последней инстанции. — Я одна 24 часа в сутки! Без выходных! Без помощи! Я с ума схожу! Я хотела один час! ОДИН ЧАС, чтобы не сойти с ума! Разве я не имею на это права? РАЗВЕ?
Она рыдала, прижимая к себе Лизу, и её тело сотрясали спазмы. Саша, видя её слёзы, тоже разрыдался и обхватил её ноги.
Елена Викторовна наблюдала за этой сценой с невозмутимым лицом.
— Право на отдых есть у всех, — сказала она ровно. — Но право на безопасность детей — приоритетно. Вы не обеспечили безопасность. Факт налицо: ребёнок получил травму в ваше отсутствие. Вы понимаете серьёзность ситуации?
— Понимаю, — прошептала Алёна, вытирая лицо рукавом. — Я... я ужасная мать. Я знаю.
— Нет! — неожиданно тоненьким голоском встрял Саша. Он оторвался от ног матери и встал между ней и соцработницей, раскинув руки, как будто защищая. — Мама не ужасная! Мама хорошая! Это я виноват! Я упал! Я сестру напугал! Не забирайте маму!
Его слова повисли в воздухе, такие искренние и такие беспомощные. У Елены Викторовны дрогнул уголок рта. Даже у участкового смягчился взгляд.
— Никто маму не забирает, сынок, — тихо сказала Елена Викторовна. — Мы здесь, чтобы помочь.
— Нам не нужна помощь! — снова взорвался Максим. — Всё у нас нормально! Просто день неудачный выдался! Мы разберёмся сами!
— Молчи, — сквозь зубы сказала ему Алёна. — Просто помолчи.
Она подняла на соцработницу заплаканные глаза.
— Что теперь будет?
— Теперь, — Елена Викторовна достала из портфеля бланк, — я составляю акт обследования условий жизни несовершеннолетних. На вас заводится дело в органах опеки. Вы становитесь семьёй, находящейся в социально опасном положении. К вам будут пристально присматриваться.
— Это что, как тюрьма? — с ужасом спросила Алёна.
— Это — шанс, — поправила её женщина. — Шанс получить помощь. Психолога, соцработника, возможно, помощь с детским садом, чтобы вы могли передохнуть. Или... — она бросила тяжёлый взгляд на Максима, — чтобы наладить отношения в семье и распределить обязанности. Но первое, что будет — беседа с вами обоими у нас в отделе. Завтра. В десять утра. Без опозданий.
Максим побледнел.
— Я на работу не выйду? У меня проект!
— Ваши дети важнее проекта, — сухо отрезала Елена Викторовна. — Не явитесь — последствия будут серьёзнее. Речь может зайти об ограничении родительских прав.
Это прозвучало как приговор. Алёна вжалась в стену. Ограничить её право быть с детьми? Отнять их? Нет, этого не может быть.
— Мы придём, — быстро сказала она. — Обязательно придём.
— Хорошо. Теперь по поводу ребёнка. Её нужно показать врачу. Сейчас. Травма головы — это серьёзно. Вызывайте скорую или везите сами в травмпункт.
Участковый закрыл блокнот.
— На первый раз ограничимся профилактической беседой и актом от опеки. Но, гражданка Волкова, имейте в виду: повторение подобного, и будет возбуждено административное дело по статье о неисполнении родительских обязанностей. Штраф, учёт. Всё понятно?
— Понято, — кивнула Алёна, не в силах вымолвить больше.
Они ушли. Дверь закрылась. В квартире снова остались они трое. И гробовая тишина.
Максим первый нарушил её. Он тяжело опустился на стул, провёл руками по лицу.
— Ну вот... довела. Теперь я на учёте как неблагополучный. На работе как объяснить?
Алёна даже не посмотрела на него. Она пошла в спальню, уложила измученную Лизу в кроватку. Та сразу уснула. Потом вернулась, взяла за руку Сашу.
— Пойдём, сынок, спать.
— Мама, нас заберут? — спросил он, не двигаясь с места.
— Нет, милый. Никто не заберёт. Я никуда не отпущу вас. Никогда.
Она уложила его, села рядом, пока он не заснул, крепко вцепившись в её руку. Потом вышла на кухню.
Максим сидел за столом, бутылка пива в руке.
— Ты тоже начала, — беззлобно сказал он. — Дети спят?
— Да.
— И что будем делать?
— Не знаю, — честно ответила она. Она села напротив, смотрела на свои красивые, испорченные ногти. — Я больше не знаю ничего.
Он помолчал, потом заговорил, не глядя на неё:
— Я... я не хотел, чтобы так вышло. Правда. Я думал, успею.
— Ты никогда не успеваешь, Макс. Ты не успеваешь быть мужем. Не успеваешь быть отцом. Ты успеваешь только зарабатывать. И то... не знаю, для кого.
— Для семьи! — он ударил кулаком по столу. — Всё для семьи!
— Нашей семье нужен не ты-добытчик. Нам нужен ты-отец. Ты-муж. А его нет.
Она сказала это без злости, с бесконечной усталостью. И он это почувствовал. Его плечи обвисли.
— А что я могу сделать? Уволиться? Сидеть дома?
— Помогать. Хотя бы когда ты дома. Не лежать на диване. Не отмахиваться. Видеть, что я тону. Протянуть руку, а не читать лекции.
Он долго молчал, смотря в бутылку.
— А что я могу сделать сейчас? — наконец спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не агрессия, а растерянность.
— Помой пол на кухне. Пока я не наступила в эту лужу и не разнесла её по всей квартире.
Он посмотрел на неё с удивлением, потом кивнул. Встал, пошёл за тряпкой. Это было маленькое, ничтожное действие. Но впервые за годы он сделал что-то по дому без спора, без напоминания. Просто потому, что это нужно было сделать.
Алёна пошла в ванную, смотрела на своё отражение в зеркале. Заплаканное лицо, испачканная кофта, всклокоченные волосы. И этот идиотский, нелепый маникюр. Она взяла жидкость для снятия лака, ватный диск. Стала стирать розовый цвет. Он сходил тяжело, оставляя жёлтые разводы. Как её вина. Её можно замазать, но след останется.
Через час квартира была в относительном порядке. Пол вымыт. Следы крови стёрты. Дети спали. Они сидели на кухне, молча. Без пива. Просто сидели.
— Завтра в десять, — сказал Максим.
— Да.
— Что она там с нами делать будет?
— Не знаю. Будут смотреть, не пьём ли, не бьём ли детей. Будут проверять холодильник, детские вещи. Будут задавать вопросы.
— А если... если они решат, что ты плохая мать? — он посмотрел на неё, и в его глазах был настоящий страх.
— Я и есть плохая мать, — просто сказала Алёна. — Сегодня я это доказала.
— Нет, — он покачал головой. — Ты — уставшая мать. Я — absent отец. Это не одно и то же.
Он встал, подошёл к окну, смотрел в темноту.
— Я... я постараюсь измениться. Больше помогать. Встречать из сада Сашу, когда пойдёт. По выходным полностью брать детей. Дать тебе время. Надо?
Она смотрела на его спину. Не верила ни одному слову. Слишком много было пустых обещаний.
— Надо, — всё же сказала она. — Но я не верю тебе.
— Я знаю.
Он обернулся. Его лицо было старым и очень уставшим.
— Давай попробуем. Ради них. А то... а то правда лишимся.
Утром они поехали в травмпункт. Врач осмотрел Лизу, обработал ранку, сказал, что всё в порядке, сотрясения нет, но наблюдать. Потом поехали в отдел опеки.
Беседа длилась два часа. Отдельно с ней. Отдельно с ним. Потом вместе. Вопросы были жёсткими, подробными: о доходах, о отношениях, о распределении обязанностей, о её состоянии. Алёна в какой-то момент снова расплакалась, рассказывая про свою усталость, про тихий ужас каждого дня. Елена Викторовна слушала молча, лишь кивая.
В конце она сказала:
— Вы не монстр, Алёна. Вы — человек на грани срыва. Вам срочно нужна помощь. Мы поставим вас на учёт, но не как неблагополучную, а как нуждающуюся в поддержке. Мы поможем оформить Сашу в сад вне очереди. Направим вас к бесплатному психологу. А вам, Максим, — на курсы ответственного отцовства. И будет постоянный контроль. Раз в месяц наш работник будет приходить к вам домой. В любое время. Год. Если за год не будет никаких инцидентов, учёт снимут.
Это был не приговор. Это был жёсткий, но спасательный круг.
Возвращались домой на такси. Молча. Дети, измученные поездками, дремали.
— Психолог... — хмуро пробормотал Максим. — Что я ему скажу?
— Скажешь, что ты козёл, — без выражения ответила Алёна. — И что хочешь исправиться.
— А ты?
— Я скажу, что ненавижу себя за то, что оставила их. И что боюсь, что эта ненависть съест меня изнутри.
Он взял её руку. Она не отдернула. Не ответила на пожатие. Но и не убрала.
Дома Алёна уложила детей, вышла на балкон. Шёл дождь. Она смотрела на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались фонари.
Максим вышел следом, встал рядом.
— Прости, — сказал он очень тихо. — За всё.
Но слова «прости» не стирали случившегося. Не залечивали рану на лбу у Лизы. Не вытравляли из памяти Саши тот ужас, когда он был один с плачущей сестрой. И уж точно не стирали ту запись в органах опеки, которая теперь будет следовать за ними, как клеймо.
— Прости, — снова, уже в который раз, шептал Максим, стоя рядом на балконе. Дождь стучал по козырьку.
Алёна не отвечала. Она смотрела на его отражение в тёмном стекле двери.
— Говорить «прости» легко, — наконец сказала она, и голос её был плоским, безжизненным. — А кто Лиза простит? Вот этот шрам у неё на лбу. Он же навсегда. И кто Саше вернёт те два часа, когда он думал, что мы его бросили? Кто вытравит из него этот ужас?
Она обернулась к нему. Глаза были сухими и пустыми.
— И эту запись в опеке, Макс. Она теперь с нами навсегда. Мы для них — семья «на контроле». Как преступники под подпиской о невыезде.
Она отвернулась, посмотрела в квартиру через стеклянную дверь. В полосе света из комнаты виднелся край детской кроватки.
— Раньше этот дом был крепостью. Пусть и раздолбанной, и уставшей. Но своей. А теперь… теперь тут постоянно будет чужой взгляд. Эта женщина… Елена Викторовна. Она будет приходить. Открывать наш холодильник. Смотреть, чистые ли носки у детей. Спрашивать Сашу, бьём ли мы его. Мы под колпаком, Макс. Навсегда.
— Мы исправимся, — голос Максима звучал неуверенно, будто он пытался убедить самого себя. — Я буду помогать. Реально буду. Мы всё преодолеем.
— Преодолеем? — она горько усмехнулась. — Мы будем не жить, а отбывать наказание. Ты будешь «стараться помогать». А я буду «стараться не срываться». И мы оба будем ненавидеть каждую минуту этого «старания». И злиться друг на друга ещё больше. А над душой будет стоять эта… эта тётка с актом. Со своим дамокловым мечом.
Она замолчала, сжимая перила балкона так, что кости побелели.
— И знаешь что самое ужасное? — она прошептала, уже почти не для него. — Что этот меч, возможно, единственное, что не даст нам друг друга убить. Или детей покалечить по-настоящему. Он будет нас сдерживать. Как смирительная рубашка сумасшедших. Парадокс, да? Нас спасёт не любовь. Не семья. А страх перед наказанием.
Максим молчал. Сказать было нечего.
Алёна медленно подняла руки, повернула ладони к слабому свету из окна. Ногти были обкусаны, неровные, с остатками стёртого лака.
— Я больше никогда не пойду на маникюр, — сказала она просто, как констатацию факта. — Этот розовый цвет… он теперь для меня пахнет не лаком. Он пахнет кровью Лизы. И страхом Саши. И… и моим предательством.
Она тихо, беззвучно расплакалась. Наконец. Не рыдая, а просто позволяя слезам течь по лицу.
— Я думала, у меня есть выбор. Уйти или остаться. Сломаться или выдержать. А его нет, Макс. Его украли. В тот самый момент, когда за мной закрылась дверь салона. И теперь мой единственный выбор… это просто быть рядом. Каждый день. Даже если я сойду с ума. Даже если мне захочется сбежать на край света. Даже если я возненавижу их, себя, тебя… я должна просто быть. Потому что другого пути назад уже нет.
Она вытерла лицо ладонью, сделала глубокий, прерывистый вдох. Потом повернулась, взялась за ручку балконной двери.
— Я иду к ним. Просто посижу. Чтобы они, если проснутся, знали — я тут.
Она открыла дверь и шагнула в свет квартиры, оставив его одного в пронизывающей сырости и темноте
Конец
Начало истории ниже по ссылке
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)