Если бы мне кто‑то рассказал, что так бывает, я бы не поверила. Но я сама своими глазами увидела, как мой единственный сын несёт к мусорным бакам огромный пакет... с моими банками. Целыми. Даже не открытыми.
Меня зовут Надежда, мне шестьдесят один год.
Я из тех людей, кто живёт по сезонам: апрель — грядки, май — рассада, лето — полив, осень — заготовки.
С мужем мы обожаем нашу дачу. Дом у нас хоть и не новый, зато крепкий, светлый. Участок ухоженный: яблони, смородина, малина, грядки с огурцами и помидорами, клубника. Лето у меня проходит в резиновых сапогах и с лейкой в руках.
— Ты бы отдохнула хоть немного, — ворчит иногда муж. — Не двадцать лет уже.
— Отдохну зимой, — отвечаю ему. — А пока всё растёт, надо работать.
К концу лета начинается моя «вторая смена» — кухня и банки.
Я знаю, что многие сейчас уже не заморачиваются: купил в магазине и всё. Но мне такое не подходит.
Когда вижу полный сад, у меня внутри только одна мысль:
«Не дай бог, что-то пропадёт. Всё в дело надо пустить».
Так и живу: днём на грядках, вечером у плиты — варю варенье, мариную, кручу салаты, компоты, соусы. К осени у меня лоджия превращается в маленький склад: банки рядами стоят, как солдаты на плацу.
Понятно, что вдвоём с мужем мы всё это не съедим.
Поэтому часть уходит «по людям»: соседям на даче, подругам, племяннице. Но большую часть всего я всегда несла сыну.
— Вам с Инной пригодится, — говорю. — Дети маленькие, компоты домашние попьют, варенье к чаю. Да и огурчики‑помидорчики, салатик быстренько открыл и съел.
Сын каждый раз улыбался криво:
— Мама, ну куда нам столько? У нас и так балкон весь в банках.
Невестка тоже не стеснялась:
— Надежда Петровна, мы эту консервацию почти не едим. Мы, если что, лучше свежие овощи купим.
Я слушала, кивала… и всё равно собирала им пакеты.
Внутри у меня было ощущение, что они просто не понимают, насколько это ценно!
Ну как можно не любить зимой открыть баночку малинового варенья?
Запарить чай в заварнике, взять кусочек хлеба с маслом…
У меня это с детства вкус праздника и заботы.
А ещё меня грело, что я приношу в дом сына пользу. Не с пустыми руками иду, а с «добром».
Со временем у детей появился аргумент посолиднее:
— Нам реально некуда это ставить, — вздыхала Инна. — Балкон заставлен, шкаф в коридоре битком, холодильник забит.
Сын поддакивал:
— И времени заезжать к вам за банками особо нет. Работа, кружки у детей…
Я махала рукой:
— Ничего‑ничего, я сама довезу. Всё равно в город езжу.
И правда: нагружу рюкзак и сумку, выйду утром пораньше, сяду на автобус. Спину ломит, плечи потом ноют, но я себе говорю:
«Это же для детей. Это полезное. Это нести не стыдно».
Муж тоже иногда отвозил по случаю:
— Поехал к сыну — возьму пару банок огурцов, баночку варенья.
В ответ мы слышали всегда одно и то же:
— Да‑да, спасибо, оставляйте, разберёмся.
И я была уверена, что разберутся — это значит съедят.
В тот день всё пошло как обычно.
Я насобирала на даче очередную партию: огурчики‑малосольные, помидорки в собственном соку, банку лечо, банку ассорти, пару банок компота, варенье яблочное.
Посчитала: тяжело, но донесу.
В рюкзак — основное, в пакеты — остальное.
Доехала до их района, вышла у нужной остановки, пошла через двор. Погода была солнечная, настроение хорошее: представляла, как внуки зимой будут пить мой компот, а сын по вечерам открывать огурчики к ужину.
И вдруг вижу: из подъезда выходит мой Антон.
В одной руке у него ключи, в другой — огромный плотный пакет, такой, какие в супермаркетах для тяжёлых покупок дают. Пакет надут, тяжёлый — видно по тому, как он его держит.
Идёт… в сторону мусорных контейнеров.
— Антоша! — окликнула я. — Здравствуй, сынок!
Он дёрнулся, обернулся, увидел меня — и как‑то сразу вытянулся лицом.
— Мам, привет! Ты чего тут делаешь?
— А я к вам, — обрадовалась я. — Вот, гостинцы привезла. Тебе помочь? Тяжёлое, наверное?
Он автоматически поднял пакет повыше:
— Да не, я сам… Это я так, выбросить кое‑что.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
Не знаю, почему. Просто стало не по себе.
— А что выбросить? — спрашиваю. — Опять мебель какая‑то старая? Ремонт задумали?
Сын отвёл глаза в сторону:
— Да так, по мелочи. Ничего интересного.
И тут во мне что‑то щёлкнуло.
Может, женщина внутри проснулась, та самая, которая всё чувствует.
Может, просто случайность. Но я вдруг очень чётко поняла, что в этом пакете — не «мелочь».
— Антон, — говорю, — поставь пакет. Посмотрим, что ты там выбрасываешь.
Он напрягся:
— Мам, ну зачем? Правда, ерунда какая‑то. Пойдём, я лучше твой рюкзак возьму.
Я сделала шаг к нему:
— Поставь, пожалуйста.
Он помялся, но пакет всё‑таки опустил. Я наклонилась, развернула его край… и у меня перед глазами качнулось.
Внутри ровненько, аккуратно лежали мои банки.
Салаты, огурцы, помидоры, компоты. По моим же подписям на крышках я узнала: «Огурцы 22», «Яблочный компот», «Лечо острое».
Я в первую секунду решила, что, может, что‑то испортилось. Ну мало ли, не так закрыла, крышку повело.
— Пропало что‑то? — выдавила я. — Вздуло, потекло?
Антон тихо выдохнул:
— Мама…
Я достала верхнюю банку, протёрла пальцем крышку, посмотрела на резинку.
Всё идеально. Ни одной открытой. Ни одной.
Пакет шуршал на ветру, а у меня перед глазами поплыли круги.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги.
— То есть… вы даже не открывали? — спросила я. — Совсем?
Антон молчал. Я смотрела то на пакет, то на него, и внутри поднималась такая обида, что хотелось сесть прямо на асфальт и заплакать, как ребёнок.
В итоге я всё‑таки заплакала — не там, у помойки, а чуть позже.
А тогда Антон быстро взял меня под руку:
— Мам, ну не надо, пожалуйста. Пошли домой, поговорим спокойно. На улице не надо.
До квартиры мы дошли молча.
Рюкзак он нёс сам, пакет с банками — тоже.
В квартире встретила Инна, невестка. Увидела нас — и сразу поняла по моему лицу, что что‑то случилось.
— Надежда Петровна, вы в порядке?
Я прошла на кухню, села за стол, уткнулась в руки. Помолчала немного, чтобы не сорваться криком, и спросила:
— Давно вы так делаете? Мои банки на помойку относите?
Антон сел напротив, Инна замерла у плиты.
— Мам, не кричи, ладно? — осторожно начал он. — Мы поначалу честно старались всё есть. Правда. Но этого… очень много. Мы физически не успеваем.
Инна вздохнула и села рядом с ним:
— Надежда Петровна, вы делаете действительно много. Каждый раз по несколько пакетов. Мы сначала складывали в шкаф, на балкон. Но они просто стоят, стоят… Никто до них не доходит.
— Так что, — спрашиваю, — вы вообще не едите?
Инна пожала плечами:
— Я консервацию с детства не люблю. Мне всё это — солёное, маринованное — тяжело, я отекаю. Антон может иногда банку открыть, если к картошке, но это раз в месяц, не чаще. Дети… они на вид этих банок уже морщатся.
Сын кивнул:
— Мы реально почти не едим этого, мам.
Я сжала ладонями кружку с чаем, чтобы не дрожали руки:
— А зачем тогда брать? Сказать нельзя было, что вам не нужно?
Антон потёр лоб:
— Мы пытались… Мы не раз говорили: «Мам, хватит уже, у нас и так полно». Ты же помнишь.
Я вспоминала — и правда говорили.
Но в моей голове это звучало как каприз, как отговорка.
— Ну мало ли, что вы говорите, — пробормотала я. — Молодые вы, глупые. Я думала, вы потом, зимой, оцените.
Инна посмотрела мне в глаза:
— Вы каждый раз, как только мы отказывались, говорили: «Да ладно, возьмёте, пригодится, добро пропадать не должно», — и всё равно привозили. Иногда без предупреждения. Я уже и на работе предлагала коллегам — никто особо не берёт. У всех свои такие же запасы от бабушек.
— Значит, — медленно сказала я, — вы нашли самый простой путь. Брать и выбрасывать.
Антон вздохнул:
— Мам, ну пойми… Мы правда не хотели тебя обижать. Ты так радуешься, когда отдаёшь эти банки. Если бы мы каждый раз отказывались, ты бы расстраивалась, мы бы ругались. А так… мы берём, а ты довольна… была.
Мне стало попеременно то жарко, то холодно.
— Довольна, — повторила я. — Только получается, что я ночами над этими банками стою, деньги трачу на всё — а они потом в помойку летят. Даже никто не попробует. Так?
Инна аккуратно кивнула:
— Да. Так.
Мы сидели втроём на кухне, и каждый в этот момент чувствовал себя виноватым.
Я — за то, что не хотела слышать, когда мне говорили «не надо».
Антон — за то, что вынес пакет к помойке и попался.
Инна — за то, что во всей этой истории была инициатором «мусорного решения».
Я спросила то, что сильнее всего жгло:
— А сказать честно: «нам это не нужно» — вы не могли?
Сын развёл руками:
— Мы говорили, мам. Ты же не слышала. Ты обижалась, начинала про то, что «для вас стараюсь, а вы не цените». Мне не хотелось с тобой ругаться каждый раз. У меня и так целый день нервный, а дома хочется тишины. Поэтому мы с Инной решили, что проще иногда выбросить, чем снова и снова объяснять.
Инна тихо добавила:
— Для нас это была попытка избежать постоянного конфликта. Понимаю, что некрасиво. Но мы не видели другого выхода.
Я молчала.
Где‑то в глубине я понимала: они тоже по‑своему правы. Но обида перекрывала всё. Я отдохнула у них немного, выпила чай. Они предложили оставить мне тот пакет, что уже собирались выбросить, забрать банки обратно.
— Забери, пожалуйста, — сказал Антон. — Нам правда их ставить некуда.
Я посмотрела на этот пакет и почувствовала, что не хочу его тащить.
Не физически — морально.
— Нет, — ответила. — Раз вы уже решили, выбрасывайте. Я же их не обратно на полку поставлю. Я видела, как им неприятно это слышать.
Перед уходом сын сказал:
— Мам, ты не обижайся. Мы не против твоей дачи, не против твоих заготовок. Просто не надо так много нам везти. Чуть‑чуть — ладно, но не по рюкзаку каждый раз.
Инна кивнула:
— И лучше заранее спрашивайте: «Вам нужно или нет?» Мы честно будем говорить.
Я коротко ответила:
— Ладно. Поняла.
Домой я ехала уже без рюкзака — Антон отвёз меня на машине.
По дороге мы почти не разговаривали. Я смотрела в окно и думала о том, как странно получается: делаешь, стараешься, вкладываешь душу — а кому‑то это вообще не нужно.
Когда остыла, уже вечером, я поймала себя на другой мысли.
Если бы они всё время отказывались и мы ругались, мне было бы не легче. Я ведь такая: всё равно бы продолжала навязывать своё «я лучше знаю, что вам надо».
А они выбрали тихий способ. Не лучший, обидный — но чтобы не устраивать каждый раз войну.
Наверное, в этом тоже есть своя логика.
Прошло уже несколько месяцев с того разговора.
Я продолжаю ездить на дачу, выращивать свои овощи и фрукты. Продолжаю делать заготовки — но уже не в таких масштабах.
Часть оставляю себе и мужу.
Часть — с удовольствием раздаю соседям по площадке: у нас дом — почти сплошные пенсионеры. Вот они-то берут их с удовольствием.
— Надежда, ну какие у тебя опять вкусные огурчики получились, — говорит соседка тётя Валя. — Давай я тебе банку с прошлогодними крышками верну, а ты мне потом новую дашь.
Мы с ней смеёмся, обсуждаем, кто сколько банок закрыл в этом году.
И всё. Никаких обид. Теперь я даю закрутки тем, кому они действительно нужны и приносят радость. Для себя, для мужа, для соседей. А детям выдаю — исключительно по их запросу.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...