Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 60
Надя хмыкнула, разглядывая кожаную вещицу в руках Рафаэля:
– Тебя уважают, подарки дарят. Прямо герой местного масштаба. Если останешься, они тебе и дом подарят, и верблюда, и будут каждый день козлятину и молоко приносить. А еще ты посмотри, какой прекрасный выбор красивых молодых женщин.
На что Рафаэль ответил с задумчивой улыбкой, проводя пальцем по прошитому шву кошелька и полностью проигнорировав предложение, конечно же шутливое, о том, чтобы осесть в этих краях.
– Не всё же тебе одной национальные костюмы получать. У меня теперь это есть – зарплату буду складывать. Солидно.
Мама детей не сводила с него темно-серых глаз, пока он готовил шприц. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, вызывал не просто интерес – какое-то мистическое восхищение. Она была темной, почти черной, но с удивительно тонкими, европейскими чертами лица. И эти глаза –цвета предгрозовой тучи над сахарским плато. Он уже видел такое у других туарегов, но каждый раз это поражало: высокий рост, царственная осанка, абсолютное, ледяное спокойствие. Как-то не вязалось это всё с пестрой, говорливой, шумной реальностью лагеря.
Вот Зизи, Хадиджа, Розалин и Жаклин – сонгийки. Они веселые хохотушки, ростом с подростка, вечно суетящиеся, обожающие платья разнообразных цветов и оттенков. И совсем рядом, в сотне километров, мир туарегов. Совершенно иной. Сдержанные, высокие, мужчины, закутанные по самые глаза в индиго, и почти у всех – серые, стальные, пронзительные глаза. Не карие. И движутся они неспешно, величаво, как короли. Потому что они и есть повелители этой пустыни.
Эта мать пришла с пятью детьми: три мальчика-подростка, девочка постарше и совсем маленькая, прижавшаяся к груди. Пацанята выстроились сзади, молчаливые и серьезные, как телохранители. Даже малышка на руках смотрела на мир без детской беспечности. Но когда мать обнажила ей плечико для укола, крошечная ручка вдруг потянулась к белой маске на лице Рафаэля. Мать, не меняя выражения, мягко отвела руку ребенка.
Креспо быстро сделал инъекцию, затем поднял ладонь в универсальном жесте «подожди секунду». Полез в карман – там оставались конфеты с утра, тот самый «Буревестник», которую Хадиджа, как экономный завхоз, выдавала по три штуки к чаю. Испанец протянул девочке сине-белый фантик с нарисованной парящей птицей. Та не взяла, лишь вопросительно уткнулась взглядом в лицо матери. Последовал еле заметный кивок. Лишь после этого ребенок согласился принять сладость, сжал ее в ладошке, явно не понимая, что с этим делать.
Ситуацию спасла Зизи. Стоя за спиной Рафаэля, она ловко достала из своего кармана такую же конфетку, аккуратно развернула, затем с театральным чмоканьем сунула ее в рот и зажмурилась, изображая блаженство. Девочка наблюдала, широко раскрыв глаза. Потом медленно скопировала движения. Положила конфету в рот. Первые секунды на ее лице было лишь сосредоточенное раздумье. А затем случилось чудо. Уголки губ дрогнули, поползли вверх, и она улыбнулась. Несмело, а потом все шире, обнажив мелкие молочные зубки. Смутившись, тут же прижалась к шее матери, что-то быстро и взволнованно шепча ей на ухо. И в этот момент Рафаэль увидел – пусть не улыбку, но легчайшую игру морщинок в уголках тех самых чарующих, темно-серых глаз женщины. Тень одобрения. Тепло.
– Хадиджа! – обернулся он. – Есть еще конфеты? Кажется, я нашел универсальный способ налаживания дипломатических отношений.
Надежда фыркнула, наблюдая со стороны за этой умилительной картиной.
– Испанец, в твоих жилах явно течет кровь генуэзских торговцев. Или венецианских.
– Или кровь простого взяткодателя, – с готовностью парировал Александр.
– Вы, коллеги, совершенно неправы. Во мне течет кровь русского купца Афанасия Никитина, первого, кто совершил «Хождение за три моря», – шутливо ответил Креспо.
– Конфеты-то есть, – донесся голос Хадиджи из угла, – но тогда нам на вечерний чай не достанется. Последняя пачка.
– Да бросьте, – отмахнулась Надежда. – Сахар – это сплошной вред. Кариес, диабет, лишние килограммы…
– Хадиджа, будь другом, – не отступал Рафаэль. – Насыпь в две миски по горсти. Одну – им, другую – нашим ребятишкам из поселка. И стаканчики с водой поставь. Они умеют улыбаться, понимаешь? Всего-то и надо – одну конфетку…
Надежда лишь покачала головой, но в ее взгляде уже не было возражений.
А дальше стало и вовсе интересно. Никто не просил, не клянчил. Рафаэль стал предлагать конфеты другим детям. Девочка постарше, после мгновенной проверки взглядом с матерью, взяла угощение и быстро спрятала его в складках одежды. А вот мальчики – те, что постарше, – демонстративно отводили глаза и едва заметно мотали головой. Их гордая сдержанность была абсолютной. От воды, однако, не отказался никто. Рафаэль протянул один из бумажных стаканчиков старшему мальчику. Тот посмотрел на мать. Та кивнула. Ребёнок взял стакан, сделал два-три небольших глотка – и тут же, не допив, протянул его родительнице. Та отпила и передала следующему ребенку.
– Делятся всем, – тихо констатировал Александр, наблюдая. – Абсолютно всем. В стакане грамм триста, не больше. Половину сразу отдал старшей.
В этот момент совершенно бесшумно откинулась тяжелая занавесь у входа. В комнату вошел один из охранников-туарегов. Его взгляд, скользнув по чужакам, мгновенно нашел Хадиджу. Он не подошел ближе, просто произнес четко и неожиданно громко, разделяя слова:
– Хабуб. Хабуб, – и так же бесшумно исчез за пологом.
Эффект был мгновенным. Обе женщины из его племени вскочили на ноги разом, без лишней суеты, но с явным чувством тревожности. Они собрали детей легкими касаниями, направляя их к выходу. Даже малышка на руках, чувствуя перемену, притихла. Через секунду комната опустела.
Надежда перевела недоуменный взгляд с пустого входа на переводчицу:
– Не поняла… Что он сказал? Что это значит?
Хадиджа, уже на ходу поправляя платок, бросила через плечо:
– Надя, он сказал: «Хабуб». Скоро начнется очень сильная песчаная буря. На арабском – «дующий неистово».
– Все правильно, – заметил Александр голосом опытного человека. – Причина хабуба – стремительное, до 60 километров в час, движение холодного атмосферного фронта, впереди которого образуется облако в виде стены пыли высотой до полутора километров и шириной до тридцати километров. Пыль поднимается вверх также на несколько километров.
Рафаэль посмотрел на Лыкова с удивлением:
– А тебе это все откуда известно?
– Да так… Просто где-то прочитал, вот и запомнилось, – ответил водитель.
Креспо чуть прищурился. Их водитель всегда старался выглядеть человеком простым, трудягой-работягой, но порой в его речи проскакивало нечто такое, что выдавало в нем личность куда более сложную, чем снаружи. И это наводило на мысли, что Александр не так прост.
– Так, нам что делать? – спросил Рафаэль.
– Александр, Бонапарт, Андре! – скомандовала Надежда, мгновенно переключаясь. – Укрепляем тент на «Рено», а то порвет в лоскуты. Все остальные – собираемся в той, дальней комнате. Она побольше, окон нет, и это хорошо. Воду и генератор – туда же, иначе наглухо фильтры забьет песком. Все постели – туда же. Самое главное – там один вход, не будет задувать.
Все кинулись за работу. Рафаэль с девушками носил вещи, ящики с водой и упаковки с питанием. Надя с Хадиджой, сбиваясь с ног, перетаскивали всю аптечку и медикаменты. На бегу эпидемиолог спросила, почти крича из-за нарастающего воя за стенами:
– Хадиджа, а буря надолго?
– Часа на два-три!
– Зараза! Те двое ребят, туарегов-охранников – их надо отпустить или пригласить сюда. Не будут же они там сидеть в такую бурю. Сходи, пригласи!
– Да!
– Саша! – крикнула Шитова дальше. – Генератор – осторожно! И провода все сними, иначе без них останемся.
– Да, все! – отозвался Рафаэль, протирая песок со лба. – Сейчас осталось несколько ящиков с консервами и хлебом.
Свет в помещении ощутимо померк, стал желтовато-мутным. Хадиджа вернулась с двумя мужчинами-туарегами. Они вошли, неся с собой легкое облако песка.
– Им факих, старший то есть, велел нас охранять, – быстро объяснила Хадиджа. – Уйти не могут, пока не получили от него однозначного приказа.
– Так пусть свяжутся с ним. У них что, ни раций, ни телефонов?
– Они не будут этого делать, Надя. Приказ есть приказ, они его будут выполнять до последнего, пока другой не поступит.
– Ясно. Тогда все – в ту большую комнату!
Туарег постарше молча кивнул, и они двинулись вглубь здания.
– Рафаэль, ящики отсюда и туда, бегом! Нам еще на чем-то сидеть надо. Три часа как-нибудь потерпим.
Переселились они быстро, сработавшись как части единого механизма. Не прошло и десяти минут, как все оказались в дальней, похожей на бункер комнате без окон и с одним выходом. За дверным проемом свет стал густо-коричневым, как жидкая глина. И воздух заметно колыхнулся – сначала несильные порывы, поднимающие пыль с пола, но через несколько секунд все окончательно потемнело, и тяжелые шторки в проемах затрепетали, заскрипев на кольцах.
Подошел Александр, прислушиваясь:
– Буря с глухой стороны комнаты. То есть к нам, в этот вход, дуть ничего не будет.
За толстыми глинобитными стенами нарастал оглушительный рев, вой и какой-то странный, скрежещущий звук – точь-в-точь как будто гигантской наждачной бумагой трут по листам жести.
– Песок сечет по стенам, – прошептала Зизи.
– Они специально такое помещение сделали? – спросил Рафаэль, оглядываясь.
– Наверное, да. Здесь безопасно.
– А они сами? У них даже дверей нет…
– Саша, при таком урагане нужны железные двери, и то не факт, что устоят, – отозвалась Надежда, раскладывая маски. – Скорее всего, они отлично знают розу ветров и господствующее направление бурь. И со стороны, откуда дует хабуб, у них как раз глухие стены.
– Наверное… Они здесь живут тысячелетия. Было время приноровиться.
– Я уж третий год здесь, но такая буря… В первый раз вижу, – признался Александр, качая головой.
Один из туарегов что-то тихо сказал, не отрывая взгляда от трепещущих штор. Хадиджа переспросила, наклонившись. Потом перевела:
– Он говорит, что такие сильные бури иногда могут принести с собой и дождь… высоко в облаках. После них будет дня два будет не так жарко.
Рев бури нарастал, переходя в сплошной гул, от которого вибрировало окружающее пространство. Девушки – Зизи, Розалин и Жаклин – сидели на сложенных матрасах, спрятав лица в коленях и прижавшись друг к другу. Туареги стояли у дальней стены, прислонившись к ней, с абсолютно невозмутимыми лицами, лишь их глаза, прикрытые повязками, внимательно следили за дверным проемом. Саша возился с отключенным генератором, проверяя соединения. Свет давал один мощный фонарь на литиевой батарее, бросивший резкие тени на стены.
«На бурю его хватит», – мысленно прикинул Рафаэль.
Помещение ощутимо потряхивало. Скрипучий, скребущий звук трения миллионов песчинок о стены ощущался теперь не только слухом, но и, казалось, кожей – стояла мелкая вибрация.
«Лишь бы выдержало… Стены-то, может, и устоят, а потолок…» Он невольно стал всматриваться в потолок из пальмовых балок и глины. Все тряслось, сверху сыпалась пыль и мелкий древесный мусор. В свете фонаря стало видно, что пыли в воздухе уже очень много, она висела плотной взвесью.
– Маски всем! – скомандовала Надежда, раздавая респираторы и марлевые повязки.
Когда она предложила туарегам, те, не меняясь в лице, молва лишь опустили свои собственные, всегда наготове, литхамы (повязки) с лба, закрыв нос и рот тканью цвета индиго.
«Удобно-то как, – подумал Рафаэль, натягивая маску. – Все с собой, и защита от песка всегда при себе. Надо будет где-нибудь такой тамальгуст достать. И домой увезти сувениром… Интересно, на границе не отнимут как часть национальной экзотики?»
Мысли прервал особенно сильный порыв. Шторка у входа выгнулась внутрь, будто небольшой парус, и в комнату вкатился клуб плотного, колючего воздуха, насыщенного песком. Фонарь померк в рыжей мгле. Кто-то закашлял. Туареги у входа лишь плотнее прижали штору краем к стене своими спинами, превратившись в живые дверные косяки. Их силуэты в полумраке казались древними статуями, стойко встречающими разъяренную стихию пустыни.