Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 59
Нет, никто не задержался. Стрелки часов не достигли семи утра, как Хадиджа привела первую семью. Мать была очень красивой: смуглая, с тонкими чертами лица, скорее европейскими, чем африканскими. Высокая и статная, как и большинство туарегских женщин. С ней было четверо детей – три мальчика и девочка-малышка, притихшие у ее широких штанов.
Визитёрша окинула взглядом помещение и всех, кто в нем находился, и ее темные, спокойные глаза остановились на Рафаэле. Он молча, приглашающим жестом указал на свободный стул. Женщина величественно опустилась на него, и Креспо, уже кое-что зная об их быте, подумал, что она, возможно, впервые не только садится на такую высокую мебель, но и вообще видит белого врача так близко. «Хотя, кто знает, оседлые туареги, наверное, уже имеют какую-то утварь. Мы вообще напрасно думаем о них, как о дикарях. Вероятно, когда они смотрят на наши привычки и поведение, то дикарями кажемся им мы, белые люди», – подумал Креспо.
Дети встали полукругом перед матерью, образуя молчаливый, внимательный живой щит. А дальше началась привычная, почти механическая рутина. Тихий, мелодичный звон монист, предшествующий приходу каждой новой матери с отрядом детей. Почти незаметный, но четкий кивок согласия на все манипуляции. И – ни одного писка, ни одной капризной слезинки у малышей. Ни одной попытки стащить ватный шарик или схватить блестящий инструмент. И это невозмутимое, полное достоинства спокойствие женщин, чьи мужья всю ночь провели в пустыне, готовые лицом к лицу встретить опасного врага, и лишь под утро вернулись к временным стоянкам.
Рафаэль поймал себя на мысли, что наблюдает за происходящим как бы со стороны, отстраненно. Настолько стремительно и контрастно менялись вокруг события и сама обстановка, что он невольно стал сравнивать нынешний день с работой врачом в отделении неотложной медицинской помощи в клинике имени Земского в Питере. Да уж, имеешь – и не ценишь. Работа там теперь вспоминалась как комфортное, почти курортное приключение. А здесь каждый день приносил что-то новое, незнакомое. Красивое в своей суровой простоте и оттого порой пугающее.
И Креспо снова, как уже много раз за эти дни, подумал, что ему невероятно повезло. Есть Надя, ее знания, опыт и стойкость. Есть Хадиджа – их ключ к пониманию местных традиций и обычаев и переводчик. Есть охранники и девушки с базы, образующие надежный тыл. Сложился коллектив, команда. А если бы они с Надей оказались здесь вдвоем? Это было бы просто нереально, немыслимо. Хадиджа и девушки во главе с Жаклин – это своего рода живой, дышащий мостик между двумя мирами, без которого любой контакт повис бы в пустоте непонимания.
Мысли доктора резко оборвал чужой голос, прозвучавший вслух. Мать семейства, сидевшая сейчас перед Надеждой, мягко что-то спросила у нее. Хадиджа тут же перевела, чуть улыбнувшись:
– Она спрашивает, сколько у тебя детей.
Было видно, как Шитова на мгновение смутилась, ища слова. Как объяснить женщине из другого мира, с иной системой координат, что у нее, на родине, в России, сначала «нужно встать на ноги», обрести стабильность, и что она отчасти ради этого и приехала сюда? Но как донести эту логику до женщины-туарега, чей взгляд на жизнь и приоритеты пропитаны иными истинами, для которой дети – безусловное благо и счастье, дарованное свыше? Она не поймет. И может даже обидеться, восприняв это как скрытое осуждение.
– Все родители любят своих детей, – нашлась, наконец, Надя. Фраза была нейтральной, универсальной, понятной на всем земном шаре.
Женщина-туарег внимательно посмотрела на нее и медленно, с достоинством кивнула. Молча. Диалог был исчерпан.
Снова мелодичный звон монист, словно далекий ручеек, – и новая мать с гурьбой детей. Все процедурно, понятно, ясно. И снова мысли закрутились в голове Рафаэля, уходя уже в другую сторону. Какова же была раньше, до всяких миссий, детская смертность от болезней у туарегов? Как они сами с ними боролись? Помогали ли им когда-нибудь французские врачи по-настоящему, а не для галочки? И у кого вообще можно об этом спросить? Только не у этих женщин, пришедших сделать прививки; они могут и не понять сути вопроса, счесть его странным.
«Потом, надо будет переспросить у Нади и Хадиджи, – решил он про себя. Надя – эпидемиолог. Она должна знать статистику или хотя бы примерные данные». А пока – снова звон украшений, неспешная, величественная поступь, внимательный, изучающий взгляд из-под покрывала. Да, матриархат, наверное, в таких условиях – разумная штука. Вон какой порядок, какая организованность. Интересно, что скажет Лера, когда приедет? А может, здесь это и есть единственно верный уклад. Женщина – хранительница. Всего: очага, палатки, стад, традиций. Мужчине просто некогда, он все время в движении: то в пути, то в бою, то в поисках лучшего пастбища.
И вот, наконец, спасительная полуденная молитва, объявившая перерыв. Хадиджа вернулась в комнату после обхода и развела руками:
– Все, на сегодня больше никого нет.
– Надя, – обратился Рафаэль, вытирая руки, – а как вообще оценить, сколько мы уже успели сделать? И, самое главное, сколько всего еще впереди?
– Ускорить хочешь? – она посмотрела на него с легкой улыбкой. – Не получится. Будем двигаться с той скоростью, какая есть. Пока всех детей в этом районе не привьём.
– Надь, а вот вопрос: французы, которые здесь были до нас, они делали детям прививки? И как поступали в случае возникновения эпидемий?
– Рафаэль, они делали. Там, где жили и работали сами. В первую очередь – чтобы обезопасить себя и коллег. В случае же большой эпидемии… – Надежда сделала паузу, ее лицо стало серьезным. – Чаще всего они просто объявляли территорию карантинной зоной и уезжали.
– А как же помощь? Лечение?
– Да никак. Вымирали все, кто был внутри, и эпидемия кончалась естественным путем. Солнце и время стерилизовали территорию.
– Сами-то многие болезни, наверное, сюда и пришли вместе с французами и прочими… желающими пограбить, – мрачно заключил Креспо.
– Ладно, Рафаэль, хватит мрачных мыслей. Пошли поедим. Девчата уже стол накрыли.
В Тесалите, под палящим солнцем, он с трудом заставлял себя проглотить даже бутерброд, и самым ценным там был крепкий, сладкий чай. Здесь же, в этом глинобитном доме, когда-то оборудованном под школу, благодаря толстым стенам, сохранявшим прохладу, дышалось легче. Можно было спокойно поесть, не ощущая, что пища тут же высыхает во рту. Все молча, но с явным аппетитом растаскивали высокую стопку бутербродов. Даже Зизи, Розалин и Жаклин, ранее стеснявшиеся есть на глазах у всех, теперь молча и сосредоточенно жевали, запивая горячим чаем.
Ну вот, самый тяжелый отрезок дня позади. Теперь можно немного перевести дух. Рафаэль, стянув белый халат, чтобы его не испачкать, присел прямо на прохладный, чисто подметенный глиняный пол, с облегчением откинувшись спиной к шершавой, забирающей усталость стене, и закрыл глаза. Ну не просидел так и пары минут, как жажда познания снова заставила его заговорить.
– Надя, можно спросить?
– Валяй.
– А эти туареги – оседлые или кочевые? То есть мы всем детям здесь сделаем прививки, или еще где-то могут быть другие, которых мы не охватили?
– Не знаю, испанец, – она устало провела рукой по лбу. – Отдыхай, пока есть возможность. Как сделаем здесь, что сможем, – так и поедем домой. Не наше это дело – считать всех по пустыне.
Она встала, взяла со стола четыре прохладные бутылки с водой и вышла наружу, под низкий навес, где в тени, неподвижно, как каменные изваяния, сидели их охранники-туареги. Надежда подошла, почти не нарушая их созерцательного покоя, слегка склонила голову и без слов поставила бутылки на землю перед мужчинами. Один из них, самый старший, после недолгой паузы медленно протянул руку, взял бутылку, открутил крышку и припал к горлышку, сделав несколько долгих, жадных глотков. Видимо, он долго терпел жажду, соблюдая незримый ритуал стоицизма и не желая отвлекать врачей. Надежда снова слегка кивнула и так же молча вернулась в помещение.
– Рафаэль, – тихо сказала она, подходя, – нужно не забывать постоянно воду ребятам носить. Мы про них совсем не думаем, а они там на солнце...
Сзади, со стороны входа, вдруг раздался сдержанный, но явный шум шагов и приглушенные голоса. Обернувшись, они увидели, что к дому подошла целая небольшая делегация. Впереди шли две пожилые женщины в темных покрывалах, за ними – Идрис, их главный контакт, и еще несколько мужчин. Все остановились у порога. В комнату вошел только старейшина. Он заговорил быстро, низким, напряженным голосом, его глаза были серьезны. Хадиджа, прислушиваясь, тут же начала переводить:
– Во время перегона стада молодой верблюд укусил всадника. Пытались сами обработать, но стало хуже. Очень просит помочь.
Надежда мгновенно среагировала, переключившись с усталости на сосредоточенную собранность.
– Сдвигаем ящики к стене! Зизи, чистая простынь, быстро!
Девушки, уже понимая по тону, что случилось что-то серьезное, засуетились. Надежда повернулась к Идрису, показала рукой на разостланную простынь и четко произнесла, подкрепляя слова жестом:
– Его нужно принести сюда.
Туарег вышел и что-то коротко бросил своим. Через минуту четверо мужчин внесли на легком узорном ковре пятого. Он лежал на боку, верхняя часть руки была туго обмотана грубой холщовой тканью, пропитавшейся темными пятнами. Аккуратно, почти церемонно, они переложили его на приготовленную простынь и так же молча вышли, оставив в комнате только Идриса и пострадавшего.
– Рафаэль, это твоя епархия, я ассистирую, – сказала Надежда, уже надевая перчатки.
– Хадиджа, нужна горячая вода, ставь чайник. Надя, подай антисептик, надо размочить эту повязку, а то она присохла намертво.
Рафаэль залил ткань и, пока она с шипением отмокала, измерил пациенту температуру, давление и пульс, проверил сатурацию. Показатели оказались завышены. У парня явно началось заражение, но вот в какой стадии? «Если придется в этих условиях делать ему ампутацию, то это проблема», – подумал Креспо. Сложность заключалась не только в отсутствии стерильности и необходимого оборудования, – в полевых условиях работать Рафаэлю было не привыкать. Сложность заключалась в другом: как объяснить туарегам, что их друг или родственник, а скорее всего и то, и другое, останется без руки? И дальше его понадобится отвезти на базу, чтобы там продолжить лечение антибиотиками.
«Ладно, не буду забегать вперед», – твёрдо решил врач. Он взял пинцет и ножницы и начал осторожно, слой за слоем, снимать импровизированную повязку. Ткань была жесткой, пропитанной чем-то горьким на запах – возможно, пеплом или травами. Когда наконец открылась рана, они с Надеждой одновременно переглянулись. Как в тот момент захотелось выругаться по-русски, от души, громко и смачно! Укус был серьезным – глубокие, рваные колотые раны, уходящие до кости. Кто-то пытался промыть их – вокруг виднелись следы воды и песка, но воспалительный процесс уже начался. Запах был соответствующий, хотя, возможно, именно их примитивная обработка и спасла парня от мгновенного заражения.
– Рваная, глубокая, – констатировал Рафаэль. – Первым делом – обезболивающее и противошоковое.
Надя сделала укол анестетика. Пока действовал препарат, начал тщательно промывать края раствором антисептика, удаляя песок и сгустки крови.
– Надя, добавь еще анестетика, – тихо сказал Креспо, пытаясь проникнуть глубже. – Промывать нужно на совесть. От укуса наверняка остались слюна и грязь. Антибиотик – внутримышечно, сейчас же.
Молодой туарег, казалось, не старше двадцати, лежал, уставившись в потолок, не издавая ни звука. Только глаза, темные и выразительные, время от времени скользили в сторону врачей, следя за их движениями. Идрис стоял в углу, застыв, как статуя, но при этом фиксируя взглядом каждый шаг медиков. Пациент же молчал и когда ему промывали рану, что должно было быть мучительно больно даже с анестетиком, и когда делали укол антибиотика. Его лицо было непроницаемой маской терпения.
Прокипятив инструменты, Рафаэль приступил к самому сложному – наложению швов. Вернее, к зашиванию двух глубоких ран, расположенных рядом. Видимо, верблюд вцепился в плечо сверху – следы от зубов четко повторяли дугу мощной челюсти. «Блин, любитель колючек, – мелькнула у Рафаэля почти ироническая мысль, чтобы сбить внутреннее напряжение. – Как ровно, почти хирургически, рассёк кожу».
– Хадиджа, – спросил Креспо, – скажи, верблюды правда умеют так зверски кусаться?
– Да, особенно агрессивные самцы в период гона.
Кость, к счастью, была цела. Но нужно было проверить сухожилия. Хирург знаком подозвал Хадиджу.
– Попроси парня медленно согнуть руку в локте и поднять вдоль тела.
Переводчица наклонилась к парню, тихо заговорила на тамашек. Тот выслушал, бросил быстрый, вопрошающий взгляд на Идриса. Видимо, получив молчаливое разрешение, начал медленно, преодолевая скованность и боль, сгибать руку. Рафаэль внимательно следил за работой мышц.
– Все цело, сухожилия не задеты, – с глубинным облегчением выдохнул он и обернулся к Идрису. – Пока всё нормально. Но ему обязательно нужно приходить сюда на перевязки и уколы. Антибиотик нужно колоть три дня подряд.
Идрис выслушал перевод Хадиджи, коротко что-то спросил.
– Спрашивает, когда можно приходить? – перевела девушка.
– Рафаэль, лучше с утра, – предложила Надежда. – У нас тогда больше времени.
– С утра, – подтвердил Рафаэль. – Обязательно в течение трех дней подряд без перерывов.
Идрис кивнул в знак согласия. Что-то тихо, но твердо сказал молодому туарегу. Тот стал неуклюже, с помощью одной руки, подниматься. Рафаэль шагнул, чтобы помочь, но Идрис едва заметным, но властным движением ладони остановил его. Спросил еще что-то.
– Он спрашивает, парень может идти сейчас? – перевела Хадиджа.
– Сейчас мы сделаем поддерживающую повязку, и пусть идет, но осторожно, – сказал Креспо. – И завтра обязательно пусть приходит. Если не делать инъекции, то воспаление может усилиться, и это приведет к тому, что ему придется отрезать руку. Хадиджа, переведи ему это обязательно.
Девушка выполнила поручение, Идрис кивнул.
Надежда ловко свернула из широкого бинта косыночную перевязь, аккуратно помогла разместить в ней согнутую в локте руку парня и завязала концы на шее.
– Ну вот. Ждем завтра утром.
Идрис снова кивнул, слегка склонил голову в знак благодарности и вышел. Молодой туарег также тихо что-то произнес, вероятно, «спасибо», и последовал за ним.
Хадиджа вышла проводить их, но буквально через минуту вернулась, и следом за ней в комнату зашли две женщины с детьми – следующая очередь на прививки. Рафаэль взглянул на часы: 15:15. Рабочий день продолжался.
Мать первого семейства, расположившегося напротив испанца, тихо что-то сказала своему старшему мальчику, лет девяти. Тот молча подошел к столу, на котором лежали инструменты, и положил на самый край, стараясь ни до чего не дотронуться, маленький предмет. Это был необычайно красивый кошелек, а скорее даже миниатюрная сумочка из мягкой дубленой кожи, расшитая тонким геометрическим узором цветными нитями. Работа показалась доктору ювелирной.
Хадиджа улыбнулась.
– Это семья того парня – брата этой женщины, – тихо объяснила она. – Они благодарят. Говорят, вы спасли ему не только руку, но и честь. Он теперь не будет хуже других пастухов. И снова сможет защищать свою землю.
– Да рано еще об этом говорить, – произнес врач. – Передайте им, чтобы не забывал про лечение, иначе все наши старания пропадут зря.
Выслушав перевод, женщина-туарег покивала.
– Ну вот, а теперь можем продолжать вакцинацию, – сказал Креспо и продолжил работу.