Триста тысяч рублей. Не три, не тридцать. Триста.
Вера даже платье из рук выронила — то самое, которое примеряла к маминому юбилею, раздумывая, не слишком ли оно нарядное.
— Люда, ты в своём уме? Откуда я тебе возьму такие деньги?
— А что, у вас с Геной нет? — в голосе сестры прорезалась знакомая интонация обиженной жертвы. — Вы же не бедствуете, машину в прошлом году поменяли, на море ездили.
— Мы на эту машину три года копили, — Вера старалась говорить спокойно, хотя внутри всё закипало. — И на море в Анапу ездили, а не на Мальдивы. Люда, у меня просто нет таких денег.
— Значит, возьми кредит. Тебе-то дадут с твоей зарплатой и с Геной-добытчиком.
Вера присела на край кровати. За свои пятьдесят два года она слышала от младшей сестры много чего, но такую наглость — впервые.
— С какой стати мне брать кредит на твои нужды?
— Потому что я твоя сестра. И потому что мне больше не к кому обратиться.
— А куда ты дела те сто тысяч, которые я тебе в январе давала? И пятьдесят в марте?
— Верунь, это была капля в море, ты же понимаешь.
Вера понимала только одно: за последний год она отдала сестре почти двести тысяч рублей, которые копила на ремонт ванной. Ванная так и стояла с плиткой, отвалившейся ещё при Ельцине, а деньги улетели в чёрную дыру Людиных кредитов.
— Нет, — сказала Вера. — Нет, Люда. Я больше не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое.
На том конце провода повисла тишина. А потом Люда сказала голосом, от которого Вере стало не по себе:
— Ну что ж. Тогда мне придётся поговорить с мамой. Рассказать ей кое-что интересное про её идеальную старшую дочь.
Вера похолодела.
— Что ты имеешь в виду?
— А ты не догадываешься? Лето восемьдесят девятого, помнишь? Тебе восемнадцать, маме ты сказала, что поехала в стройотряд, а на самом деле лежала в больнице. Я ведь тогда случайно письмо прочитала от твоей подружки Светки, где она тебе сочувствовала по поводу, как это она написала, «трудного решения».
У Веры пересохло во рту. Тридцать четыре года прошло, а она до сих пор вспоминала тот август как страшный сон. Восемнадцать лет, первый курс института, мальчик из параллельной группы, который сначала клялся в вечной любви, а потом испарился. И она одна с этой бедой, и страх перед матерью, которая бы её убила, узнай правду.
— Люда, это было целую жизнь назад, — Вера старалась, чтобы голос не дрожал. — Какое это сейчас имеет значение?
— Для мамы имеет. Она ведь до сих пор думает, что ты у нас святая. Институт с красным дипломом, работа, муж хороший. А ты, оказывается, в восемнадцать лет сделала аборт и маме соврала. Как думаешь, ей приятно будет узнать?
Матери было семьдесят семь лет. Она перенесла два микроинфаркта и категорически не переносила волнений.
— Ты этого не сделаешь.
— Триста тысяч, Верунь. До конца месяца. И я молчу как рыба.
***
Вера не спала всю ночь. Геннадий, почувствовав неладное, несколько раз спрашивал, что случилось, но она отмахивалась: голова болит, устала на работе. Как объяснить мужу, с которым прожила двадцать восемь лет, что младшая сестра превратилась в шантажистку?
Они познакомились на заводе, где Вера работала экономистом, а Гена — наладчиком станков. Тогда ещё заводы работали, и люди получали нормальные зарплаты, и казалось, что впереди только хорошее. Потом завод закрыли, Гена переучился на сантехника, Вера устроилась бухгалтером в строительную фирму. Крутились как могли, но никогда не жаловались.
А Люда жаловалась постоянно. На бывшего мужа, который ушёл к молодой и не платил алименты. На сына Кирилла, который вырос бездельником и требовал денег на очередной «гениальный проект». На работу продавцом в магазине, где мало платили и много требовали. На здоровье, на погоду, на правительство, на соседей.
— Верочка, ну помоги сестре, что тебе стоит, — причитала мать каждый раз, когда Вера приезжала в гости. — Ты же хорошо живёшь, а Людочка так намучилась.
Вера помогала. Сначала понемногу, потом всё больше. Оплатила Кириллу техникум, из которого он вылетел на втором курсе. Дала на ремонт, после которого Людина квартира выглядела ровно так же. Покрыла долг за коммуналку, который через полгода снова вырос до прежних размеров.
— Ты пойми, у Людочки жизнь не сложилась, — объясняла мать. — А тебе повезло. Муж работящий, дочка хорошая, квартира своя. Ну что тебе, жалко?
Вере было не жалко. Ей было обидно. Обидно, что её собственные достижения списывались на везение. Обидно, что сестра, которая никогда не напрягалась, считалась жертвой обстоятельств. Обидно, что мать всегда была на Людиной стороне.
Геннадий давно говорил ей: хватит кормить эту бездонную бочку.
— Вер, ты ж видишь, сколько ни дай — всё мало. Она не на лечение просит, не на детей голодающих. Она просто не умеет жить по средствам.
— Она моя сестра, Гена.
— И что? Твоя сестра тебя использует, а ты позволяешь.
Вера позволяла, потому что боялась Людиного языка. Сестра умела так преподнести информацию матери, что Вера оказывалась злодейкой. Жадной, бессердечной, зазнавшейся. А мать верила. Мать всегда верила Люде.
***
Через неделю Люда позвонила снова.
— Ну что, Верунь, надумала?
— Люда, у меня нет трёхсот тысяч.
— Возьми кредит. Или продай что-нибудь. Серьги там золотые, цепочку.
— Это мамин подарок на пятидесятилетие.
— Ну и что? Зато мама не узнает про твои подвиги молодости.
Вера сжала телефон так, что заболели пальцы.
— Послушай меня внимательно. Я не собираюсь брать кредит, чтобы закрыть твои долги. И продавать ничего не буду.
— Значит, маме расскажу. На юбилее. При всех. Представляешь, как будет красиво? Праздничный стол, гости, и тут я встаю и говорю: а знаете ли вы, дорогие родственники, что наша Верочка-умница на первом курсе института забеременела и сделала аборт, а маме соврала про стройотряд?
У Веры потемнело в глазах. Юбилей матери. Семьдесят семь лет. Через две недели. Вся родня соберётся, человек двадцать, включая двоюродных и троюродных. И Люда устроит публичное унижение.
— Ты больная, — прошептала Вера.
— Я бедная, — поправила Люда. — И отчаявшаяся. Мне коллекторы звонят каждый день. Угрожают. Кириллу звонят, представляешь? Соседям. На работу. Мне жить невозможно.
— А мне какое дело до твоих коллекторов?
— Верунь, я же не просто так прошу. Я верну. Когда-нибудь. Ты же знаешь, я благодарная.
Вера знала, что Люда ничего никогда не вернёт. Как не вернула предыдущие сто, и пятьдесят, и тридцать, и бессчётное количество мелких сумм, которые за годы сложились, наверное, в миллион.
— Мне нужно подумать.
— Думай. Но недолго. До юбилея осталось две недели.
***
Вера сидела на кухне и смотрела в стену. Обои, которые они с Геной поклеили пять лет назад, уже начали отходить в углу. Надо бы переклеить, думала она машинально. И плитку в ванной поменять. И линолеум в коридоре. Но денег нет. Потому что все свободные деньги уходили Люде.
— Вера, ты чего такая? — Геннадий зашёл на кухню и сел напротив. — Уже неделю сама не своя ходишь.
Вера посмотрела на мужа. Пятьдесят пять лет, седой, с животиком, но по-прежнему с добрыми глазами. Тот самый Гена, который тридцать лет назад подошёл к ней в заводской столовой и сказал: «Девушка, у вас такие глаза грустные, может, вам компот взять?». Глупая фраза, а она почему-то согласилась. И на компот, и на всё остальное.
— Люда денег просит, — сказала она. — Триста тысяч.
Геннадий присвистнул.
— Ничего себе аппетиты. И что ты ответила?
— Что нет.
— Молодец. Давно пора.
— Гена, она меня шантажирует.
Муж нахмурился.
— Это как?
И Вера рассказала. Всё. Про лето восемьдесят девятого, про письмо от Светки, про Людины угрозы. Говорила и боялась: вдруг Гена посмотрит на неё иначе? Вдруг осудит?
Но Гена только головой покачал.
— Вер, ты что, серьёзно думала, что я этого не знал?
— Как это — знал?
— Ты мне сама рассказала. В девяносто втором, когда мы только поженились. Помнишь, ты болела сильно, температура под сорок, и в бреду говорила. Про больницу, про страх, про какого-то Андрея. Я потом спросил, ты расплакалась и всё рассказала.
Вера замерла. Она совершенно не помнила этого.
— И ты никогда не упоминал?
— А зачем? Это было до меня, это твоя жизнь, твоё решение. Я тебя не за прошлое полюбил, а за настоящее.
Вера опустила голову и заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд.
***
Следующие дни прошли как в тумане. Люда звонила каждый день, напоминая о сроках. Мать звонила, рассказывая про подготовку к юбилею. Дочка Настя звонила, спрашивая, какой подарок купить бабушке.
— Мам, ты какая-то странная, — сказала Настя при очередном разговоре. — Что-то случилось?
— Нет, всё нормально.
— Не ври мне. Я тебя знаю двадцать шесть лет.
Настя работала врачом в районной поликлинике, замуж пока не вышла, хотя мать уже намекала про внуков. Умная девочка, рассудительная. В отличие от Кирилла, который сидел у Люды на шее и качал права.
— Тётя Люда чего-то натворила? — догадалась Настя.
— С чего ты взяла?
— Мам, ну серьёзно. Каждый раз, когда ты такая, это либо тётя Люда, либо бабушка из-за тёти Люды.
Вера вздохнула.
— Она денег просит. Много.
— И ты дала?
— Нет ещё.
— «Ещё»? То есть собираешься?
— Настюш, это сложная ситуация.
— Мам, я не понимаю. Сколько можно? Ты всю жизнь на неё работаешь, а она тебя даже не благодарит. Помнишь, на мой день рождения пять лет назад? Она напилась и кричала, что ты зазналась, что считаешь себя лучше всех, что муж твой сноб, а я выскочка.
Вера помнила. Люда тогда напилась до безобразия и устроила скандал прямо за праздничным столом. Настя потом неделю не разговаривала с тёткой.
— Она просто была расстроена.
— Расстроена чем? Тем, что у тебя всё хорошо? Это не повод хамить.
— Настя, она моя сестра.
— И что? Родство не даёт права на бесконечное паразитирование.
Вера знала, что дочь права. Но знать и делать — разные вещи.
***
За три дня до юбилея Люда пришла к ней домой. Без предупреждения, без звонка. Просто позвонила в дверь вечером, когда Геннадий был на работе.
— Верунь, нам надо поговорить, — Люда прошла в квартиру, даже не спрашивая разрешения. — По-родственному.
— О чём ещё говорить? Я уже всё сказала.
Люда осмотрелась, словно оценивая обстановку. Посмотрела на мебель, на технику, на занавески.
— Хорошо живёшь, сестрёнка. Уютно. А у меня, значит, коллекторы двери ломают, а тебе всё равно.
— Люда, я тебе за последний год отдала двести тысяч. Двести. Это наши с Геной сбережения.
— Ой, двести тысяч, какие деньги. Гена твой за месяц столько зарабатывает.
— Гена зарабатывает семьдесят тысяч. И я сорок пять. Минус коммуналка, минус еда, минус лекарства родителям Гены, минус помощь Насте на первое время. Что остаётся, думаешь?
— Больше, чем у меня, — отрезала Люда. — Ты в курсе, сколько я в магазине получаю? Тридцать тысяч. И из них половина уходит на кредиты.
— А кто тебя заставлял эти кредиты брать?
— Жизнь заставила. Ты думаешь, мне нравится просить? Я бы с удовольствием жила как ты. Муж работящий, дочка при деле, квартира отдельная.
— Люда, у тебя тоже была квартира отдельная. И муж был. Это не я виновата, что Сашка ушёл.
— Конечно, не ты, — Люда скривилась. — Ты же у нас святая. Всё правильно делаешь, никогда не ошибаешься. А я, значит, неудачница, да?
— Я такого не говорила.
— Но думаешь. Вы все так думаете. И мама тоже. Верочка-умница, Верочка-молодец. А Людочку только жалеть можно.
Вера смотрела на сестру и пыталась понять, когда они стали чужими. В детстве ведь были близки. Играли вместе, секретничали, защищали друг друга от дворовых хулиганов. А потом что-то сломалось. Вера пошла в институт, а Люда — в ПТУ. Вера вышла замуж за хорошего человека, а Люда — за красивого болтуна, который испарился через пять лет. Вера строила жизнь кирпичик за кирпичиком, а Люда ждала, что всё само собой образуется.
— Так ты дашь денег или нет? — спросила Люда в лоб.
— Нет.
— Тогда готовься к юбилею. Я уже речь написала. Очень трогательную. Про нашу Верочку, которая в восемнадцать лет согрешила, маме наврала и всю жизнь строила из себя порядочную.
— Люда, маме семьдесят семь лет. У неё больное сердце.
— Ничего, переживёт. А может, и не переживёт. Тебе решать.
Вера подошла к сестре вплотную.
— Ты понимаешь, что ты говоришь?
— Прекрасно понимаю. Триста тысяч, Верунь. И я молчу. А нет — так нет.
***
После ухода Люды Вера долго сидела одна. Геннадий вернулся с работы, увидел её лицо и сразу всё понял.
— Приходила?
— Приходила.
— И что?
— Ультиматум. Или деньги, или скандал на юбилее.
Геннадий сел рядом и взял её за руку.
— Вер, я тебе вот что скажу. Ты можешь дать ей эти деньги. Мы возьмём кредит, выплатим за три года, переживём. Но ты понимаешь, что это не последний раз?
Вера понимала. Через полгода Люда придёт снова. С новыми долгами, с новыми угрозами. И так до бесконечности.
— А если не дам?
— Тогда она устроит скандал. Мать расстроится. Может, серьёзно. А может, и нет. Зато ты освободишься.
— От чего?
— От этой петли на шее. Ты тридцать четыре года живёшь с этим страхом. Что мать узнает, что осудит, что разлюбит. А может, пора перестать бояться?
Вера смотрела на мужа и думала: как же ей повезло с этим человеком. Не потому, что он деньги зарабатывает или по дому помогает. А потому, что он её понимает. По-настоящему.
— Гена, а если я сама расскажу?
— Маме?
— Всем. На юбилее. Раньше, чем Люда успеет открыть рот.
Геннадий помолчал.
— Это будет как разорвавшаяся бомба.
— Знаю.
— Но если ты готова — я с тобой.
***
Юбилей праздновали в ресторане на окраине города. Небольшой зал, человек на тридцать, украшенный шариками и плакатами «С днём рождения». Мать сидела во главе стола в новом платье, которое они с Геной ей подарили, и принимала поздравления.
Вера пришла рано, помогала расставлять столы и раскладывать приборы. Люда явилась последней, картинно опоздав на полчаса. На ней было платье явно не по бюджету и украшения, которых Вера раньше не видела.
— Людочка, какая ты красивая, — защебетала мать. — Новое платье?
— Да, мамуль, специально для твоего праздника, — Люда чмокнула мать в щёку и бросила на Веру многозначительный взгляд.
Вера поняла: платье куплено в кредит. Ещё один кредит. Ещё одна петля на шее. И ведь не поймёшь — то ли сестра действительно не понимает, что делает, то ли это такой особый вид издевательства.
Застолье шло своим чередом. Тосты, подарки, воспоминания. Тётя Зина из Калуги вспоминала, как они с мамой в молодости за одним парнем ухаживали. Дядя Витя рассказывал байки из армейской юности. Двоюродная сестра Маша хвасталась внуками.
Вера сидела как на иголках и следила за Людой. Та не торопилась, наслаждалась моментом. Ела, пила, смеялась шуткам. И поглядывала на Веру с лёгкой усмешкой, от которой хотелось выть.
После горячего объявили перерыв. Гости разбрелись кто куда: кто-то на улицу вышел проветриться, кто-то у бара задержался. Люда подошла к Вере.
— Ну что, сестрёнка, надумала?
— Нет.
— Тогда после торта будет моя речь. Готовься.
Вера посмотрела на сестру — на её самодовольное лицо, на украшения, купленные на чужие деньги, на платье, которое стоило как её месячная зарплата.
— Знаешь что, Люда? Не надо после торта. Давай сейчас.
Люда удивлённо подняла брови.
— В смысле?
— В прямом. Ты хотела устроить представление? Будет тебе представление.
Вера встала и постучала вилкой по бокалу. Гости начали возвращаться к столам, переглядываясь с любопытством.
— Я хочу сказать тост, — громко произнесла Вера. — За маму. И за правду.
Мать улыбнулась, ожидая обычных поздравительных слов. Люда напряглась, явно не понимая, что происходит.
— Мама, ты всю жизнь была для нас примером, — начала Вера. — Ты учила нас быть честными, порядочными, не врать. И я хочу сегодня быть честной. При всех.
Зал затих. Даже дядя Витя перестал жевать и уставился на племянницу.
— В восемнадцать лет, летом восемьдесят девятого, я сделала глупость. Большую глупость. Я встречалась с парнем, который оказался подлецом. И когда я забеременела, он исчез. А я была одна, напуганная, и не знала, что делать.
Мать побледнела. Люда открыла рот, явно не ожидая такого поворота.
— Я сделала аборт. И соврала тебе, что поехала в стройотряд. Я боялась, что ты меня осудишь, разлюбишь, выгонишь. И я тридцать четыре года жила с этим страхом.
В зале стояла мёртвая тишина. Мать смотрела на неё, не мигая.
— Я рассказываю это сейчас, потому что моя сестра, — Вера указала на Люду, — решила меня шантажировать. Она потребовала триста тысяч рублей за молчание. Иначе грозилась всё рассказать здесь, при всех, чтобы опозорить меня и испортить тебе праздник.
Все головы повернулись к Люде. Та сидела красная как рак и бормотала что-то невнятное.
— Это неправда, она врёт, я ничего такого не говорила.
— У меня есть записи телефонных разговоров, — спокойно сказала Вера. — Современная техника, знаешь ли. Хочешь, включу?
Люда замолчала.
— Мама, я не прошу у тебя прощения за тот аборт, — продолжила Вера. — Это было моё решение, моё тело, моя жизнь. Мне было восемнадцать, я была одна, и я сделала так, как считала нужным. Но я прошу прощения за ложь. За то, что не доверяла тебе тридцать четыре года. За то, что боялась твоего осуждения больше, чем верила в твою любовь.
Мать молчала. По её лицу текли слёзы.
— А теперь о главном, — Вера повернулась к сестре. — Люда, ты больше не получишь от меня ни копейки. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Твои долги — это твои проблемы. Твоя жизнь — это твой выбор. И если коллекторы тебя достают, это последствия твоих решений, а не моя ответственность.
— Да как ты смеешь, — вскинулась Люда. — При всех, при маме, в её день рождения!
— А ты собиралась сделать то же самое. Только трусливо, исподтишка, шантажом. Так что не изображай оскорблённую невинность.
Тётя Зина охнула и схватилась за сердце. Дядя Витя присвистнул и сказал: «Ну даёт Верка». Маша увела детей в коридор, чтобы они не слышали взрослые разговоры.
Мать встала. Медленно, опираясь на стол. Все замерли.
— Вера, — сказала она тихо. — Подойди ко мне.
Вера подошла. Мать смотрела на неё долго, изучающе. А потом обняла. Крепко, как в детстве.
— Дурочка моя, — прошептала она. — Я бы тебя никогда не выгнала. И не разлюбила бы. Ты моя дочь.
Вера заплакала. Впервые за много лет это были слёзы облегчения.
***
Люда ушла с юбилея первой. Вскочила из-за стола, схватила сумку и выбежала, даже не попрощавшись. Кирилл побежал за ней, бросив на тётку злобный взгляд.
Гости ещё долго переговаривались, обсуждая произошедшее. Кто-то осуждал Веру за то, что испортила праздник. Кто-то восхищался её смелостью. Тётя Зина сказала, что такое только в сериалах показывают. Дядя Витя налил себе ещё и философски заметил, что в каждой семье свои скелеты в шкафу.
Мать весь вечер держала Веру за руку. Не отпускала ни на минуту.
— Почему ты мне раньше не рассказала? — спросила она, когда гости начали расходиться.
— Боялась.
— Чего?
— Что ты будешь меня стыдиться. Что скажешь, какая я дура и распутница. Что предпочтёшь Люду, которая хоть и неудачница, но порядочная.
Мать покачала головой.
— Верочка, я тебя родила, вырастила, знаю каждую твою родинку. Неужели ты думала, что один поступок, совершённый в восемнадцать лет, может всё это перечеркнуть?
— Я не знала, что думать. Ты всегда защищала Люду. Всегда говорила, что ей тяжело, что её надо жалеть.
— Потому что Люде действительно тяжело. Она слабая, неприспособленная, не умеет жить. А ты сильная. Я знала, что ты справишься сама. Вот и не вмешивалась.
— Но это же несправедливо. Получается, за то, что я справляюсь, меня игнорируют. А за то, что Люда барахтается, её носят на руках.
Мать вздохнула.
— Справедливо, несправедливо. Жизнь вообще несправедливая штука. Но ты права. Я перегнула палку. И с Людой, и с тобой. Надо было давно с ней построже.
***
Через неделю после юбилея Люда позвонила матери и устроила истерику. Кричала, что Вера её опозорила, что теперь вся родня на неё косится, что это подло и низко. Мать выслушала и сказала:
— Людочка, ты сама виновата. Шантажировать сестру — это не дело. Я тебя люблю, но это было неправильно.
Люда бросила трубку и не разговаривала с матерью две недели. Потом позвонила как ни в чём не бывало и попросила в долг двадцать тысяч.
— Нет, — сказала мать.
— Как это нет? Мамуль, мне на квартплату не хватает.
— Значит, ищи подработку. Или экономь. Я больше не буду вас с Верой стравливать. Живите сами как хотите.
Это был первый раз за много лет, когда мать отказала Люде в деньгах.
***
Вера сидела на кухне и смотрела на стену. Обои по-прежнему отходили в углу. Плитка в ванной по-прежнему была старая. Линолеум в коридоре по-прежнему скрипел.
Но внутри что-то изменилось. Исчез тот камень, который она носила тридцать четыре года. Страх разоблачения, стыд за прошлое, вечное ощущение, что она не такая хорошая, как все думают.
Геннадий заглянул на кухню.
— Вер, ты чего сидишь? Пойдём магазин смотреть, там плитка по акции.
Вера улыбнулась.
— Пойдём.
Они вышли из дома, и Вера вдруг подумала: может, это и есть счастье. Не деньги, не статус, не одобрение родственников. А просто возможность жить без страха и без вранья. С человеком, который тебя любит настоящую, а не ту, которой ты притворяешься.
Телефон зазвонил. На экране высветилось «Люда».
Вера посмотрела на телефон, потом на мужа.
— Не бери, — сказал Геннадий. — Нервы дороже.
Вера сбросила вызов и убрала телефон в сумку.
Ничего, перезвонит. Или не перезвонит. Теперь это уже не важно.