- Иди к тому, то кого нагуляла его! -. Я спала в приюте с грудной дочкой, а он жил в нашей квартире, называя меня БОМЖИХОЙ. Его адвокат выставлял меня ненормальной в суде
Автобус высадил их у невзрачного кирпичного здания на окраине. Вывеска: «Кризисный центр для женщин и детей». Света прижимала к себе Дашу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Анфиса Петровна шла впереди, уверенно толкнула тяжелую дверь.
Внутри пахло казённой капустой, хлоркой и… тишиной. Не мирной, а уставшей. В небольшом холле сидели несколько женщин. Одна с фингалом под глазом, другая качала на руках ребёнка лет двух, третья просто смотрела в стену. Их взгляды, скользнув по Свете, ничего не выразили. Ни сочувствия, ни любопытства. Просто констатация факта: «А, новенькая. Добро пожаловать в наш ад».
Из кабинета вышла женщина лет сорока в строгом костюме. Очки в тонкой оправе, собранные волосы, лицо без улыбки, но и без осуждения.
— Анфиса Петровна. Спасибо, что привели. Это Светлана?
— Да, Оленька. Вот она. С грудным ребёнком. Выгнал ночью. Вещей нет.
— Понимаю. — Женщина, Ольга, обвела Свету профессиональным взглядом. — Пройдёмте. Заполним анкету. У вас документы при себе?
Они прошли в маленький кабинет. Анфиса Петровна осталась ждать. Ольга задавала вопросы чётко, по делу: ФИО, дата рождения ребёнка, обстоятельства ухода, наличие дохода, родственников. Света отвечала односложно, голос дрожал.
— Имеются ли у вас травмы? — спросила Ольга.
— Нет… только нога отморожена немного…
— Ребёнок осмотрен врачом?
— Нет ещё…
— Хорошо. Сегодня же будет осмотр. Сейчас я вам дам направление в наше временное жильё. Это комната на четыре человека. Санузел общий на этаже. Питание — общее, по расписанию. Проживание — до решения вашего жилищного вопроса или до трудоустройства. Первые две недели — акклиматизация. Потом — либо ищете работу, либо помогаете по хозяйству центра. Правила простые: никакого алкоголя, наркотиков, мужчин на территории. Конфликты — сразу к психологу или ко мне. Нарушителей выселяем. Вопросы?
Света молча качала головой. Всё это было как в тумане.
— Юридические вопросы. Вы хотите подавать на алименты? На раздел имущества? Лишение отца родительских прав?
— Я… я не знаю… — прошептала Света.
— Рекомендую всё. Начнём с алиментов и обеспечения жильём. У вас есть основания для лишения прав — жестокое обращение, оставление в опасности. Но это долгий процесс. Готовы?
— Я… я ничего не готовила… У меня нет денег на юриста…
— Я и есть юрист центра. Мои услуги для вас бесплатны. Государство оплачивает. Ваша задача — собраться и следовать инструкциям. — Ольга протянула ей стопку бумаг. — Вот ваше временное удостоверение. Вот направление в комнату №5. Вот список необходимых вещей для ребёнка, которые мы можем выдать со склада. Идёмте, я вас проведу.
Комната №5 оказалась казённой, но чистой. Четыре кровати, тумбочки, шкаф. У окна сидела женщина и кормила с ложки девочку лет трёх. Она кивнула Свете без эмоций.
— Меня Катя зовут. Это Алинка. Место свободное у стены.
Света опустилась на край кровати. Натянутое казённое бельё, серое одеяло. Она положила спящую Дашу, сама села рядом и закрыла лицо руками. Тихие, глухие рыдания наконец вырвались наружу. Она пыталась их заглушить, но не могла.
— Плакать — не запрещено, — раздался голос Кати. — Здесь все плачут. Первую неделю особенно. Потом привыкаешь. Или сходишь с ума.
Света вытерла лицо.
— Извините…
— Не извиняйся. Меня тоже выгнали. С двумя сумками и ребёнком. Только у меня не мороз был, а дождь. И не муж, а свекровь. После похорон её сына. — Катя говорила ровно, как будто о погоде. — Так что добро пожаловать в клуб «Бездомных дурочек». Правило первое: не жалей себя. Жалость здесь съедает заживо.
Вечером, после ужина в общей столовой (гречка с тушёнкой, компот), Света пошла к единственному общему телефону в холле. Она набрала номер матери. Долгие гудки. Наконец, трубку сняли.
— Мам? Это я, Света…
— Светка? Что случилось? Ты плачешь?
— Мама, меня… меня Саша выгнал. С Дашей. На улицу. Ночью.
На той стороне повисло молчание. Потом вздох.
— Опять скандал у вас? Доченька, ты же знаешь его характер. Наверное, сама довела. Он же кормилец…
— МАМА! — Света вскрикнула, не сдерживаясь. — Он выбросил нас на мороз! С грудным ребёнком! Мы чуть не замёрзли! Он сказал, что Даша — не его!
— Ну, может, погорячился… Мужчины они такие… Ты извинись, вернись. Ребёнку отец нужен.
— Он не отец! Он монстр! — Света рыдала в трубку. — У меня нет денег, нет вещей! Я в приюте!
— В приюте? Боже мой, что люди подумают… Света, я тебе помочь не могу. У меня пенсия мизерная, ипотека за дачу… Ты как-нибудь сама. Помиритесь обязательно.
Трубка загудела. Света опустила её, глядя на аппарат невидящими глазами. Последняя надежда на родную кровь рассыпалась в прах. Она была абсолютно одна.
Вернувшись в комнату, она обнаружила на своей кровати небольшую стопку чистых, но поношенных детских вещей и пачку памперсов. Катя, не глядя на неё, сказала:
— Со склада принесли. Бери, что подойдёт. Небось, привыкла к памперсам с картинками?
— Спасибо… — прошептала Света.
— Не за что. Завтра тебе к психологу. И к соцработнику — обсудить план действий. Советую не сачковать.
Ночь была долгой. Даша просыпалась каждые два часа — непривычная обстановка, холодная кровать. Света кормила её, укачивала, плача в темноте от бессилия. Утром она встала разбитая, с опухшими глазами.
Соцработник, молодая девушка Маша, оказалась более мягкой, чем Ольга.
— Светлана, я понимаю, вам тяжело. Но нам нужно решать вопросы. Первое — доход. Вы работали до декрета?
— Да… секретарём в маленькой фирме…
— Хорошо. Есть шанс, что вас возьмут обратно. Нет — будем искать варианты. Второе — жильё. Пока вы здесь. Но максимум — три месяца. Нужно либо мириться с мужем и возвращаться (но я вижу, вы не хотите), либо через суд требовать вселения и раздела, либо искать съёмное жильё. С работой — второе реальнее. Третье — алименты. Подаём заявление. С мужем работают?
Тут в дверь кабинета вошла Ольга.
— Работают. Только что звонил участковый. Гражданин Воронин подал встречное заявление. О «похищении ребёнка» и «клевете». — Она положила листок перед Светой. — Знакомый почерк?
Света смотрела на бумагу, и её тошнило.
— Это… это неправда…
— Конечно, неправда. Но тактика стандартная: давить, запугивать, выставить вас неадекватной. Поэтому мы действуем быстро. Сегодня же пишем заявление в опеку о проведении проверки условий жизни ребёнка по его месту жительства. И встречный иск о лишении родительских прав. Основание — статья 69 Семейного кодекса, жестокое обращение. Ночное выдворение на мороз грудного ребёнка — это серьёзно.
— Но… у меня нет доказательств… только слова…
— У вас есть акт участкового. Есть свидетель — Анфиса Петровна. Есть заключение врача центра о стрессе у ребёнка. И есть вы. На суде вы всё расскажете. Готовы?
Света глубоко вдохнула. Глядя на спокойное, деловое лицо Ольги, она почувствовала прилив странной силы.
— Да. Готова.
Первый звонок от Саши раздался через два дня. Света взяла трубку в холле.
— Ну что, бомжиха, проситься будешь? — его голос был сладким и ядовитым.
— У меня к тебе претензий нет. Все вопросы — к моему юристу, Ольге Михайловне.
— Юрист? — он засмеялся. — Ты нашла себе какую-то дурочку за три копейки? Она тебе квартиру не отсудит, дура. Верни ребёнка. Сейчас же. Иначе я тебя через суд так прижму, что ты в тюрьме сгниешь за клевету.
— Ребёнок со мной. И будет со мной. Пока суд не решит иначе.
— Ты что, совсем офигела? — его тон резко сменился на злобный. — Я тебя уничтожу! Ни работы, ни жилья у тебя не будет! Я все связи включу!
— Включай, — тихо сказала Света и положила трубку. Руки дрожали, но внутри горел какой-то холодный огонь.
Работа нашлась быстрее, чем она думала. Бывший шеф, узнав о ситуации (Ольга помогла грамотно составить звонок), вздохнул и сказал: «Ладно, Светка. Выходи. Но на полставки. И на подмены. Больше не могу». Это была грошовая зарплата, но СВОЯ. Первые деньги она потратила на новую бутылочку для Даши и пачку хорошей смеси. Покупала и плакала у кассы — от гордости и от горя одновременно.
Однажды вечером, когда она возвращалась с работы, её на крыльце центра поджидал Саша. Он был в дорогом пальто, с цветами.
— Свет… давай поговорим. Начистоту.
Она попыталась пройти мимо.
— Я слушаю.
— Я был скотиной. Я понимаю. Я… я не спал все эти ночи. Я с ума схожу без вас. Без Дашки. — Он говорил искренне, в его гладах стояли слёзы. Искренние? Возможно. — Вернись. Я всё исправлю. Квартиру переоформлю на тебя. Я уволюсь, буду сидеть с дочкой, а ты работай. Что угодно! Только вернись. Мы — семья.
Света смотрела на него. На того красивого, успешного мужчину, которого она когда-то любила. И видела за этой картинкой другое: распахнутую дверь в чёрную холодную ночь. Слышала его слова: «Нагулянный, забирай».
— Нет, Саша. — Её голос был тихим, но чётким. — Ты переступил черту. Ту, за которой нельзя простить. Я тебе не верю. И не верю, что ты изменился. Ты просто понял, что я не сломалась. И это тебе не нравится. Иди. И не приходи больше.
Его лицо исказила злоба. Маска раскаяния упала.
— Дура! Гордая дура! Ты пожалеешь! Я тебе такого устрою…
— Устраивай, — перебила она его. — Но знай: теперь у меня есть адвокат. И я не боюсь тебя. Совсем.
Она вошла в здание, не оглядываясь. За дверью он что-то кричал, но она уже не слышала. Она поднялась в свою комнату, к своей кровати, где спала её дочь. Её маленькая, хрупкая, но уже НЕПРИСТУПНАЯ крепость.
Она села на кровать, взяла спящую Дашу на руки, прижалась к её тёплому темени. И заплакала. Но впервые эти слёзы были не от бессилия и страха. Они были от боли старой, глубокой раны, которая, наконец, начала затягиваться. Она плакала по той наивной девушке, которой была раньше. И чувствовала, как на её месте растёт кто-то другой. Крепче. Твёрже. Кто уже никогда не позволит захлопнуть за собой дверь.
Суд был назначен на конец марта. Весна в тот год не спешила, и за окнами зала заседаний всё ещё лежал грязный, пористый снег. Света сидела на жёсткой скамье рядом с Ольгой. На ней была единственная приличная одежда — купленный на скидке чёрный жакет и юбка, которые Катя помогла ей выбрать в секонд-хенде. Руки лежали на коленях, спрятанные в рукава, чтобы не видно было, как они дрожат.
Саша вошёл не один. С ним был дорого одетый адвокат и… его мать. Свекровь, Людмила Сергеевна, бросила на Свету взгляд, полный такого ледяного презрения, что та физически почувствовала холодок по спине. Саша выглядел уверенным, почти расслабленным. Он кивнул своему адвокату, тот открыл папку.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом, открыла заседание.
— Рассматривается гражданское дело по иску Светланы Ворониной к Александру Воронину о лишении родительских прав, взыскании алиментов и определении порядка проживания ребёнка. Также встречный иск Александра Воронина об определении места жительства ребёнка с отцом и ограничении Светланы Ворониной в родительских правах. Приступаем.
Адвокат Саши заговорил первым. Гладко, убедительно. Он рисовал картину образцового отца и мужа, который оказался в браке с женщиной, страдающей от послеродовой депрессии и склонной к истерикам.
— Мой доверитель предоставил свидетельские показания соседей о постоянных скандалах, которые затевала истица. Он, как любящий муж, терпел, старался помочь. Но в ночь на 12 февраля Светлана Воронина, находясь в состоянии аффекта, самовольно, без ведома отца, забрала грудного ребёнка и покинула место жительства. Гражданин Воронин был вынужден обратиться в полицию с заявлением о похищении. Он глубоко озабочен судьбой дочери, которая находится в ненадлежащих условиях — в приюте для бездомных! — адвокат сделал паузу для эффекта. — Он готов предоставить ребёнку всё необходимое: отдельную комнату, няню, лучшие условия. В то время как истица не работает, не имеет собственного жилья и подвергает жизнь и здоровье младенца опасности.
Света слушала, и у неё перехватывало дыхание. Казалось, он говорит про каких-то других людей. Ольга тихо положила руку ей на запястье, успокаивающе надавив.
— Ваша честь, разрешите вызвать первого свидетеля, — сказала Ольга, когда настала её очередь.
Вызвали участкового Сергея Ивановича. Он чётко, по протоколу, изложил обстоятельства вызова, состояние Светланы и ребёнка, описал попытку мирного урегулирования и отказ Александра Воронина выдать детские вещи.
— На ваш взгляд, могла ли женщина в домашней одежде, с босой ногой, с грудным ребёнком на руках «самовольно уйти на прогулку» в двадцатиградусный мороз? — спросила Ольга.
— Нет, не могла, — ответил участковый. — Это было бы самоубийством.
Адвокат Саши попытался оспорить:
— Она могла накинуть пальто в подъезде!
— Пальто, согласно описи, составленной позднее, висело в квартире, — парировала Ольга, поднимая бумагу.
Вызвали Анфису Петровну. Та, не смущаясь обстановки, рассказала всё как было. Про остановку, про синюю от холода кожу младенца, про один тапочек.
— А не показалось ли вам, что женщина могла быть не в себе? Например, под действием препаратов? — спросил адвокат Саши.
Анфиса Петровна наклонилась к микрофону.
— Молодой человек, я тридцать лет проработала в «скорой». Не в себе бывает по-разному. А эта девочка была в шоке. От того, что её, как щенка, вышвырнули из дома. А ребёнок был в гипотермии. Это вам не препараты, это — преступление.
Следующим было заключение психолога кризисного центра о состоянии Даши. Специалист говорила о повышенной тревожности, нарушениях сна, что характерно для детей, переживших сильный стресс.
— Стресс мог быть вызван и неадекватным поведением матери! — настаивал адвокат.
— Поведение матери, по нашим наблюдениям, заботливое и адекватное. А вот факт ночного выдворения на мороз — документально подтверждённый стресс-фактор высочайшего уровня, — холодно ответила психолог.
И вот слово дали Свете. Она подошла к трибуне, обхватила ладонями её края. Перед глазами плыло. Она искала взгляд Саши. Он смотрел на неё с таким ожиданием, как будто ждал, что она сейчас сломается, заплачет и всё отзовёт.
— Ваша честь… — её голос прозвучал тихо, и она откашлялась. — Я не знаю, что тут можно добавить. Всё уже сказано. Мне нечего скрывать. Да, я не работала. Я сидела с ребёнком. Мы с мужем договорились, что он обеспечивает, а я веду дом. Но… я не знала, что эта договорённость означает, что я стала его собственностью. Которую можно выбросить, когда надоест. И которую можно обвинить во всём, когда становится неудобно.
Она замолчала, глотая слёзы.
— Он сказал, что Даша — не его. Это было самое страшное. Потому что это означало, что он отрекается не только от меня, но и от неё. От нашей дочери, которую он сам же называл счастьем. Он вытолкнул нас. И захлопнул дверь. Я стучала, я умоляла… За дверью была тишина. — Голос её окреп, в нём появились стальные нотки. — И эта тишина была страшнее любых криков. Потому что в ней я поняла: этому человеку всё равно, умрём мы или нет. Ему было важно просто избавиться. Как от мусора.
В зале стало очень тихо.
— Я не прошу его лишить родительских прав из мести. Я прошу защитить мою дочь. Потому что отец, который способен на такое, не может быть рядом. Он опасен. Не физически, может быть. Но душевно. Я не хочу, чтобы моя девочка росла с мыслью, что её можно вот так, одним движением, вычеркнуть из жизни. Что любовь — это что-то условное. Что её можно лишиться в одну секунду, если ты вдруг станешь неудобной. Я хочу, чтобы у неё был дом. Где дверь не захлопнется у неё перед носом. Где её любят не за что-то. А просто потому, что она есть.
Она закончила и опустила голову. Слёзы капали на дерево трибуны. Она их не вытирала.
Слово дали Саше. Он встал, поправил галстук.
— Ваша честь, я… я признаю, что была ссора. Я был не прав, что повысил голос. Но я не выгонял их! Она сама ушла! Это её слова против моих. А ребёнок… конечно, мой. Я погорячился. Но разве этого достаточно, чтобы лишить отца ребёнка? Я успешный человек, я могу дать дочери всё! Она будет учиться в лучших школах, у неё будет будущее! А что может дать ей мать? Приют? Работу уборщицей? Это же унижение для моей крови!
Света сжала кулаки. Ольга снова положила на них свою руку.
Судья удалилась для вынесения решения. Эти сорок минут были самыми долгими в жизни Светы. Она не смотрела в сторону Саши и его матери. Она смотрела в окно, на грязный снег, и думала о том, что весна всё-таки придёт. Растает даже этот снег.
Когда судья вернулась, в зале воцарилась мёртвая тишина.
— Решением суда, — голос судьи был ровным, как дикторский, — иск Светланы Ворониной удовлетворить частично. Александр Воронин ограничивается в родительских правах на срок один год. Основание — ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, создание угрозы жизни и здоровью ребёнка (статья 73 СК РФ). В течение этого года общение с дочерью возможно только в присутствии матери или представителя органа опеки, по предварительной договорённости. Иск о лишении родительских прав — отклонить, как преждевременный, с правом повторного обращения по истечении срока ограничения. Взыскать с Александра Воронина алименты на содержание дочери в размере 1/4 части всех видов заработка. Определить место жительства несовершеннолетней Ворониной Дарьи с матерью. Встречный иск Александра Воронина — отклонить.
Света не сразу поняла. Ольга тихо выдохнула:
— Это победа, Света. Он не может просто так прийти и забрать её. Теперь у вас есть законная защита.
Саша вскочил с места.
— Это беззаконие! Я подам апелляцию! Я…
— Гражданин Воронин, сохраняйте спокойствие в зале суда, — строго сказала судья. — Решение может быть обжаловано в установленном порядке.
Он повернулся к Свете. Его лицо было искажено такой ненавистью, что она инстинктивно отшатнулась.
— Довольна? Разрушила семью? Ты нищая, и останешься нищей! А я буду видеться с дочерью! И научу её ненавидеть тебя!
— Общение — только под контролем, — напомнила Ольга, вставая между ними. — И, рекомендую, в более цивилизованной форме.
Света ничего не ответила. Она собрала бумаги, которые протянула ей Ольга, и вышла из зала. На крыльце её ждала Анфиса Петровна с Катей.
— Ну что? — спросила старуха.
— Ограничили. На год. Алименты назначили. Судья сказала, что если за год он не исправится, можно лишать окончательно.
— Год… — Катя усмехнулась. — Он и месяца не выдержит. Такие не исправляются. Они просто ищут новую жертву.
Света кивнула. У неё не было чувства триумфа. Была пустота и усталость. Но теперь — законная усталость. С бумагой в руках.
Прошло ещё три месяца. Алименты Саша платил исправно — видимо, боялся уголовной ответственности. Однажды Света, уже работавшая на полную ставку и снявшая с помощью социального займа маленькую комнату в общежитии, получила от Ольги звонок.
— Света, тут письмо для вас. От Александра. Он отказывается от дальнейшего общения с дочерью и просит прекратить взыскание алиментов, так как, цитата, «не считает себя морально обязанным перед матерью-клеветницей». Юридически это ничтожно, алименты он платить всё равно будет. Но факт, как говорится, налицо. Он сам сдался.
Света положила трубку, подошла к окну. Её комната была на пятом этаже, вид — на крыши гаражей и клочок неба. Даша, уже сидевшая в подушках, что-то лопотала, играя с тем самым потрёпанным зайцем.
Он сдался. Не выдержал даже тех унизительных, подконтрольных встреч раз в две недели, где он должен был изображать раскаявшегося отца под взглядом соцработника. Он предпочёл просто стереть их из своей жизни. Окончательно.
В этот момент в дверь постучали. Света открыла. На пороге стоял курьер с огромным букетом роз. «Светлане Ворониной. С Днём рождения». Карточка была без подписи. Она знала, от кого. Это была его последняя, жалкая попытка что-то изменить. Спустить на тормозах. Сделать вид, что ничего страшного не было.
Она взяла букет, поблагодарила курьера, закрыла дверь. Потом спустилась на первый этаж и опустила эти perfect, бездушные розы в мусорный бак у подъезда. Пусть пахнут. Возвращаться наверх, она глубоко вдохнула воздух — пахло жареным луком от соседей и её собственной, с любовью сваренной, детской кашей.
Она вернулась в комнату, подошла к Даше, взяла её на руки. Девочка рассмеялась, потянулась пухлой ручкой к её лицу.
— Ма-ма, — чётко сказала она.
Это было не первое слово. Но сказанное сейчас, в этой их первой, собственной, несовершенной, но НАСТОЯЩЕЙ крепости, оно прозвучало как приговор прошлому и присяга будущему.
— Да, доченька, мама. — Света прижала её к себе, закрыла глаза. — Мама дома. Мы дома.
Она стояла у окна, прижимая к груди тёплый, сонный комочек дочки. За стеклом один за другим зажигались окна — жёлтые, уютные квадратики в синеве наступающего вечера. «У кого-то щи уплыли, у кого-то двойку ребёнок принёс, а кто-то просто молча сидит и чай пьёт, глядя в стенку», — подумала Света. Раньше она видела в этих огнях чужое, недостижимое благополучие. Теперь видела просто — жизнь. Такую же потрёпанную и настоящую, как её собственная.
Она глубоко вдохнула. Воздух в комнатке пахнет детской присыпкой, варёной морковкой и… спокойствием. Да, вот этим самым, простым, когда не надо краем уха ловить шаги в прихожей и гадать, в каком он сегодня настроении.
Мужа нет. И слава Богу. Большой квартиры с евроремонтом — тоже. Зато есть этот скрипучий пол под ногами, который она моет своей тряпкой. Есть начальница, которая вчера сказала:
- Воронина, без вас наш отчёт в помойке был бы. Спасибо.
И есть это тёплое, доверчивое существо у неё на руках, которое тянется и трогает её за щёку липкими пальчиками.
В животе больше не сосёт от страха, что всё рухнет. Не колотится сердце, заслышав звонок в дверь. Ложь осталась там, за тем порогом, который он когда-то захлопнул. А здесь, на этом новом пороге, который она выбрала сама, — тишина. Та самая, которую можно услышать, только когда тебя наконец перестают кричать на тебя и внутри тебя.
Она прижалась щекой к мягким детским волосам.
— Всё, Дашенька, — прошептала она в темноту комнаты, уже не в окно, а куда-то внутрь себя. — Всё. Доехали
Начало истории по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!