— Ты совсем охренела, мам? — Максим даже не поздоровался, только дверь распахнул пошире и встал поперёк прохода. — Ты кого сюда привела?
— Не ори, соседей разбудишь, — Галина Петровна стянула мокрый капюшон и, как ни в чём не бывало, потянула за собой чемодан на колёсиках. — Привела кого надо. Сына твоего брата, если тебе не ясно.
— Коля сам сын, мам. И не мой, — Максим сжал зубы. — Я спрашиваю: зачем вы пришли?
Николай переминался за её спиной, с красным носом, в дешёвой куртке, будто только из электрички. Виктория держала сумку, прижимала к груди пакет с документами и молчала, так сильно молчала, что это уже резало уши.
Ксения вышла из кухни и остановилась в коридоре босиком. Пол холодный, январь, батареи то жарят, то еле тёплые — управляйка “переходный режим”, как они говорят после праздников.
— Галина Петровна… — Ксения выдохнула, стараясь не сорваться сразу. — Вы без звонка. Опять. И с вещами.
— Да не “опять”, а по делу, — свекровь шагнула вперёд, плечом будто проверяя, насколько Максим крепко стоит. — У вас же две комнаты. Вы вдвоём. А они… — она кивнула назад, будто показывала витрину бедности. — Они на съёме, им цену подняли. Я же говорила, я же предупреждала. Вас будто нет дома, а вы дома — просто делаете вид, что вас нет.
— Мам, — Максим не отступил, — никто сюда не заезжает. Поняла? Разворачивайтесь.
— Ты со мной так не разговаривай, — Галина Петровна прищурилась. — Ты мне не начальник на работе. Я тебя родила, я тебя растила. А теперь ты что? Старший, умный, всё сам решил?
Ксения вцепилась пальцами в край халата.
— Николай, — сказала она прямо, не глядя на свекровь, — ты в курсе, что ты сейчас пытаешься зайти в чужую квартиру без согласия хозяев?
Николай поднял глаза. Взгляд был виноватый и злой одновременно — как у человека, которого толкнули в драку, а он и не хотел.
— Ксень… мне мама сказала, что вы сами… ну, что вы согласились, — пробормотал он. — Что у вас разговор был. Что Максим сказал: “Пусть поживут пока”.
— Я такого не говорил, — Максим отрезал так, будто ножом по доске. — Коль, ты чего? Ты веришь любому?
Виктория наконец заговорила, тихо, но резко:
— А нам что делать? Сидеть и ждать, пока нас выставят? Мы на вчерашний день должны были доплатить. У нас хозяин квартиры… псих. Он то улыбается, то орёт. Сегодня сказал: “Не нравится — валите”. И всё.
— Вика, — Ксения сделала шаг вперёд, — я понимаю, что страшно. Но это не значит, что можно вот так.
— А что значит? — Виктория вскинула подбородок. — Значит, можно жить по-человечески только тем, кому дедушка оставил? Извините, конечно.
Галина Петровна тут же подхватила:
— Вот! Слышишь? Люди не просят дворец. Им угол нужен. Комната. Всё. У вас гостиная большая. Вы диван сдвинете — и норм. Я уже всё прикинула. Они аккуратные. Коля не пьёт. Вика вообще тише воды.
— Мам, остановись, — Максим уже говорил медленнее, опасно спокойным голосом. — Ты сейчас делаешь вид, что всё решено. Но решение — не твоё.
— А чьё? — свекровь усмехнулась. — Твоей жены? Она тут кто? Пришла на готовое, и теперь хозяйка?
Ксения почувствовала, как в голове становится пусто и горячо.
— “На готовое” — это ты серьёзно? — она засмеялась коротко, без радости. — Максим три года ремонт делал, пока я после работы валилась. Мы вместе всё тянули: мебель, техника, долги, кредиты. А ты приходишь и рассказываешь, кто тут “кто”.
Николай неловко кашлянул:
— Может… мы хотя бы поговорим спокойно? Мы не хотим ссориться.
— Так не заходите, — Максим кивнул на лестничную клетку. — Поговорим тут. На площадке. Хватит устраивать театр.
Галина Петровна резко подняла брови:
— На площадке? Как бомжи? Ты родного брата на площадке держишь?
— Мам, — Максим почти прошипел, — ты специально давишь на стыд. Ты думаешь, если громче говорить, то правда станет твоей. Не станет.
Ксения добавила, стараясь держать себя в руках:
— У вас есть варианты. Можно искать дешевле. Можно к вам, Галина Петровна. Можно временно к подруге. Можно в общежитие от работы. Можно… да что угодно. Но не так.
Свекровь взмахнула рукой:
— Ко мне? В мою однушку? Ты предлагаешь мне жить с ними в одной кухне? Мне шестьдесят. Я должна теперь на раскладушке?
— А мы, значит, должны, — Максим усмехнулся. — Мы должны на кухне кушать шёпотом, чтобы они спали? Мы должны подстраиваться? И кто спросил нас?
Виктория вдруг сорвалась:
— Вы даже не пробовали понять! Вам просто удобно — закрыли дверь и живёте! А мы каждый месяц считаем копейки! У нас после праздников на карте ноль! У меня маникюр, да, был раньше, а сейчас я в аптеке продавцом, потому что “хоть что-то”! И вы сидите тут такие правильные…
— Вика, — Николай дёрнул её за рукав, — хватит.
— Нет, не хватит! — Виктория тряхнула рукой. — Я устала. Я не хочу в тридцать лет жить как студентка, у которой всё временно. Я хочу нормальный дом!
Ксения резко повернулась к Галине Петровне:
— Вы им что обещали? Скажите честно. Вы им сказали, что мы согласны?
Свекровь посмотрела прямо, без стыда:
— Я сказала, что так будет правильно. И что Максим не бросит брата. Я своего сына знаю.
— Не знаете, — Максим сказал тихо, но так, что стало холодно. — Ты знаешь только то, что тебе удобно. А меня — нет.
Он открыл дверь шире и показал рукой:
— Выходите. Все. Сейчас.
— Максим! — Галина Петровна повысила голос. — Ты что творишь?
— Я защищаю свой дом, мам. И свою жену. И свою жизнь. А ты… ты сейчас просто вломилась и решила, что так можно.
Николай опустил глаза:
— Макс, я не хотел… Я правда думал, что вы… что вы уже решили.
— Решили, — Максим кивнул. — Решили, что не будет.
Виктория сжала губы:
— Понятно. Тогда всё ясно. Пойдём, Коль.
Галина Петровна дёрнулась:
— Стоять! — она повернулась к ним. — Вы куда? Сейчас мы…
— Мам, — Николай вдруг резко сказал, — хватит. Ты нас сюда притащила, а теперь ещё командуешь. Я не маленький.
Свекровь на секунду растерялась, но быстро собралась:
— Ладно. Раз вы такие. Тогда будет по-другому.
Она достала из сумки папку.
— Я консультировалась. Квартира по деду? По семье? Значит, не всё так просто. Я тоже наследница. И если ты, Максим, думаешь, что самый умный, то я тебе устрою весёлую жизнь. Я подам заявление. И посмотрим, как ты запоёшь.
Ксения даже не моргнула:
— Подавайте. Только перестаньте врать людям в лицо.
— Я не вру! — Галина Петровна вспыхнула. — Я борюсь за справедливость!
Максим сделал шаг к ней, совсем близко:
— Ты борешься не за справедливость. Ты борешься за власть. Чтобы все ходили строем и делали, как ты сказала. Но со мной это не работает.
— Значит, ты выбираешь её? — свекровь кивнула на Ксению. — А мать — вон?
— Я выбираю свою семью, — Максим сказал и вдруг устало добавил: — Мам, ты сама сейчас всё рвёшь. Сама.
Галина Петровна молча сунула папку обратно, схватила ручку чемодана и, не оглядываясь, пошла к лестнице. Николай и Виктория последовали за ней — Виктория ещё шипела что-то себе под нос, Николай шёл с опущенной головой.
Дверь закрылась. В квартире сразу стало слишком тихо, как после драки, когда уши ещё слышат, а мозг уже не хочет.
— Ну? — Ксения первой нарушила тишину. — Это было “начало”, да?
Максим прислонился лбом к двери.
— Это было… мама. В своём лучшем виде.
Ксения прошла на кухню, включила чайник, потом выключила, потому что руки дрожали.
— Она реально думает, что может через суд? — спросила она.
Максим сел, уставился на стол:
— Не знаю. Может, блеф. Может, кто-то ей что-то наплёл. Но она способна устроить цирк. И Колю подставила, и Вику накрутила.
— Меня больше всего бесит не это, — Ксения сдерживалась, но голос всё равно дрожал. — Бесит, что она им сказала, будто мы согласны. Это же прямой обман.
— Да. — Максим кивнул. — И знаешь, что страшнее? Она в это сама верит. Ей так удобнее.
На следующий день Галина Петровна позвонила в восемь утра, как будто специально — когда люди ещё не проснулись и не успели включить голову.
Максим взял трубку, поставил на громкую.
— Да, мам.
— Я вчера была мягкая, — сказала она ровно. — Сегодня не буду. У тебя два дня. Потом я подаю.
— Подавай, — Максим ответил спокойно. — Только не звони в восемь утра.
— Ты думаешь, я шучу? — голос у неё стал липким. — Ты думаешь, ты победил? Нет. Я тебя вырастила, я тебя и поставлю на место. Ты обязан помочь брату.
Ксения резко вмешалась:
— Галина Петровна, “обязан” — это когда вы платите по счетам за эту квартиру. Вы платите?
На другом конце повисла пауза.
— Ты… ты меня учить будешь? — свекровь зашипела. — Вот из-за тебя он таким стал. Холодным. Каменным.
Максим вздохнул:
— Мам, остановись. Ты сейчас только хуже делаешь.
— Хуже? Хуже вам будет, — отрезала она и бросила трубку.
Через два дня Галина Петровна пришла снова — уже не с чемоданом, а с “доказательствами”: распечатки, какие-то выписки, каракули ручкой. И пришла не одна — с Николаем.
Максим даже не открыл. Говорил через дверь.
— Макс, — Николай умолял, — давай поговорим нормально. Мама говорит, что это можно решить по-хорошему. Мы реально не хотим войну.
— Коль, — Максим ответил, не повышая голоса, — по-хорошему — это когда спрашивают. А вы пришли как будто уже живёте тут.
— Я не знал! — Николай почти крикнул. — Я думал…
— А теперь знаешь, — Максим перебил. — И второй раз в эту историю не лезь.
Галина Петровна стукнула по двери ладонью так, что в коридоре дрогнула лампочка.
— Открой! Ты что, с матерью разговариваешь как с чужой?
— Ты сама себя так ведёшь, — Максим сказал тихо. — Иди домой.
— Я не уйду! — она закричала. — Я вызову кого надо!
— Вызывай, — Максим достал телефон. — Я тоже вызову.
Через двадцать минут пришёл участковый — уставший мужчина с красными руками, видно, бегал по морозу без перчаток.
— Так, граждане, — он устало посмотрел на Галину Петровну. — Что у нас?
— Он не пускает родную мать! — свекровь сразу взяла верхнюю ноту. — Он удерживает квартиру, которая по семье!
Участковый повернулся к двери:
— Гражданин, выйдите.
Максим приоткрыл, показал паспорт, спокойно сказал:
— Квартира оформлена на меня. Никого не удерживаю. Просил уйти. Не уходят. Шумят.
Участковый кивнул, повернулся к Галине Петровне:
— Уважаемая, это семейный спор, но подъезд не место. Хотите решать — решайте в установленном порядке. Сейчас — разойдитесь.
— В установленном! — свекровь ткнула пальцем в папку. — Вот и будет установленный!
Николай стоял рядом и впервые выглядел не жалко, а злым — на мать.
— Мам, — сказал он глухо, — ну хватит. Ты нас выставила к людям, как будто мы мешки. Мы теперь в подъезде стоим как идиоты.
— Я для тебя стараюсь! — Галина Петровна вспыхнула. — Ты бы молчал!
— Я не буду молчать, — Николай резко ответил. — Я взрослый. И я не хочу жить у брата. Я хочу, чтобы ты перестала нас стравливать.
Ксения, услышав это через щель двери, впервые за эти дни почувствовала: воздух чуть-чуть возвращается.
Участковый строго сказал:
— Всё. Разошлись. Иначе протокол за нарушение порядка.
Галина Петровна отступила, но взгляд у неё был такой, что Ксения поняла: это не конец, это просто пауза перед новым ударом.
Вечером Максим вышел на балкон. На стекле — мелкие льдинки, внизу — чёрные машины, у подъезда кто-то ругался из-за парковки, обычный январь, обычная жизнь, которая вдруг стала чужой.
Ксения вышла следом, накинула на плечи Максима старую тёплую кофту.
— Ты опять закурить хочешь? — спросила она тихо.
— Хочу, — Максим честно ответил. — Но не буду. И так тошно.
— Она не остановится сама, — Ксения опёрлась на перила. — Её надо… как сказать… осадить. Чтобы поняла, что дальше не пролезет.
Максим усмехнулся:
— Она не понимает такие вещи. Ей кажется: если она мать — значит, ей всё можно.
— А Николай? — Ксения посмотрела на него. — Как думаешь, он правда начал понимать?
— Думаю, да, — Максим кивнул. — Но ему тоже страшно. Он зависимый. У него внутри всё ещё “мама сказала”.
— А Вика? — Ксения прикусила губу. — Она злая.
— Она загнанная, — Максим ответил. — Злость — это когда уже сил нет.
Ксения помолчала, потом сказала почти шёпотом:
— Макс, только одно обещай. Если твоя мама начнёт давить на тебя через жалость, через “я тебе жизнь дала”… ты не сдашься.
Максим повернулся к ней, и в голосе появилось железо:
— Не сдамся. Потому что если я сейчас уступлю, мы потом всю жизнь будем жить так, как она скажет. И тогда у нас не будет ни семьи, ни будущего. Будет одна вечная “мама права”.
Ксения кивнула. И в этот момент телефон Максима пискнул: сообщение от Галины Петровны.
Он прочитал вслух:
— “Я подаю. А ты потом не плачь. И не приходи, когда тебе понадобится”.
Ксения усмехнулась:
— Вот это у неё “любовь”.
Максим сжал телефон так, будто хотел раздавить.
— Ладно, — сказал он. — Пусть подаёт. Но я тоже буду действовать. Завтра юрист. И всё.
И он сказал это таким тоном, что Ксения поняла: дальше всё пойдёт быстрее, жёстче, без красивых слов — как на настоящей дороге, когда гололёд и ты либо держишь руль, либо летишь в кювет.
…На следующий день, уже ближе к вечеру, когда Ксения резала овощи на салат и пыталась думать о работе, раздался звонок в дверь. Не короткий, а длинный, наглый, как будто человек за дверью уверен: ему обязаны открыть.
Максим посмотрел в глазок и тихо сказал:
— Это Коля. Один.
Ксения вытерла руки, подошла ближе.
— Открывать?
Максим кивнул:
— Открою. Но разговаривать будем на пороге.
И дверь распахнулась — как раз в ту секунду, когда Николай поднял руку, чтобы позвонить ещё раз…
— Макс… — Николай выдохнул так, будто бежал по лестнице, хотя лифт у них работал. — Дай две минуты. Только две. Без крика.
— Говори, — Максим не отходил, держал дверь наполовину закрытой. — Тут.
Николай посмотрел на Ксению, потом снова на брата.
— Я пришёл один. Без неё. И… — он сглотнул. — И без Вики тоже. Она дома. Она сказала: “Иди сам, если хочешь, но я туда больше не пойду, меня там унизили”. Я ей сказал, что никто её не унижал, но… ладно.
Ксения скрестила руки:
— Николай, давай по фактам. Зачем пришёл?
— По фактам? — он нервно усмехнулся. — По фактам я идиот. Мне мама сказала, что вы согласились. Она мне так это подала, как будто вы сами предложили, а я — неблагодарный, если откажусь. И я… я повёлся. Да.
Максим посмотрел на него устало:
— Ты взрослый мужик, Коль. Тебе не стыдно?
— Стыдно, — Николай быстро кивнул. — Поэтому и пришёл. Я хочу это закрыть. Я хочу, чтобы вы знали: я не собираюсь сюда переезжать. Вообще. И я ей это сказал.
— И что она? — Ксения прищурилась.
Николай отвёл глаза:
— Она сказала, что я предатель. Что меня жена “испортила”. Что я должен жить “как семья решит”. А я ей сказал: “Мам, у меня своя семья, и я сам решаю”. И знаешь… — он посмотрел на Максима, — она на меня так посмотрела, как будто я ей чужой. Я впервые это увидел.
Максим молчал.
Николай торопливо продолжил:
— Макс, я не прошу денег. Я не прошу комнату. Я прошу… чтобы вы не думали, что это я вас хотел выдавить. Это она.
Ксения резко сказала:
— А вы что, совсем без вариантов? Почему именно сюда?
Николай развёл руками:
— Потому что она вбила себе в голову: “у Максима две комнаты — значит, делиться”. И всё. У неё это как идея фикс. Она же не слышит. И Вику накрутила. Вика вцепилась в мысль, что мы “хуже”, что мы “вечно на чемоданах”, что нас никто не уважает. А мама ей: “Вот, видишь, у старшего всё есть, значит, должен”. И Вика… она вспыхивает быстро.
Максим медленно выдохнул:
— Коль, а почему ты мне сразу не позвонил? Не спросил?
— Потому что мне было… — Николай поморщился, — мне было стыдно показаться слабым. Понимаешь? Я как будто вечно должен доказать, что я не хуже. А мама давит: “Смотри, Максим смог, и ты сможешь, но он обязан помочь”. И я между этим. И вы между этим.
Ксения сказала жёстко:
— Мы не “между”. Мы отдельно. И если она ещё раз придёт сюда устраивать шоу, мы будем действовать официально. С заявлениями, с участковым, как надо. Это не угрозы. Это порядок.
Николай кивнул, быстро, будто соглашался со всем, лишь бы его не выгнали окончательно:
— Я понял. Я правда понял. И ещё… — он полез во внутренний карман и достал сложенный листок. — Это копия того, что она там собирается подавать. Она мне сунула: “Почитай, пусть брат знает”. А я… я подумал, лучше вам это отдать. Может, юрист посмотрит.
Максим взял листок, пробежал глазами.
— Тут половина бреда, — сказал он тихо. — Тут даже фамилии местами перепутаны.
Николай нервно усмехнулся:
— Ну вот. Она в таком состоянии. Она как будто… как будто с катушек.
Ксения посмотрела на Николая внимательнее:
— Слушай. А у неё с деньгами как? Она чего так держится за эту историю?
Николай замялся.
— Коль, — Максим поднял голову, — говори нормально.
Николай сдался:
— Она кредит взяла. Осенью. Говорила — “на ремонт”. А ремонта я не видел. Потом начала: “Мне тяжело, мне лекарства”. И я заметил: она стала нервная, дерганая. И ещё… — он понизил голос, — она боится остаться одна. Вот прям боится. Поэтому ей надо, чтобы все были возле неё, по её правилам. Чтобы она командовала, тогда ей не страшно.
Максим молчал долго. Потом сказал:
— То есть она ещё и нас пытается использовать, чтобы закрыть свою тревогу.
— Наверное, — Николай пожал плечами. — Я не психолог.
Ксения сказала резко:
— А обман — это у неё “психология”, да?
Николай вздохнул:
— Я не оправдываю. Я пришёл извиниться. И сказать: я вас в это больше не втяну.
Максим наконец приоткрыл дверь шире, но не приглашая внутрь — просто как знак, что он слышит.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда сделай ещё одну вещь. Скажи Вике, что мы не враги. Но что в нашу квартиру никто не заезжает. И что если она хочет жить нормально — пусть вы вдвоём решаете, а не мама.
Николай быстро кивнул:
— Скажу. Мы, кстати… нашли вариант. Далековато, да. Конечная маршрутки, район так себе, но дом новый. Хозяин адекватный. Цена ниже. Вика нос воротит, но я ей сказал: “Либо так, либо мы всю жизнь будем зависеть”.
— Вот это разговор, — Ксения кивнула. — Наконец-то.
Николай вдруг посмотрел прямо на Максима:
— Макс… а ты маму совсем… ну, вычеркнешь?
Максим сжал губы:
— Я не знаю. Сейчас я хочу, чтобы она остановилась. Чтобы перестала ломать жизнь всем вокруг. А дальше… посмотрим по её поступкам.
Николай опустил взгляд:
— Понял. Ладно. Я пошёл. Спасибо, что хотя бы выслушали.
Он развернулся, сделал шаг… и тут лифт звякнул дверями. На площадку вышла Галина Петровна — в пальто, без шапки, с тем самым лицом, на котором заранее написано: “сейчас будет скандал”.
— Ага, — сказала она сладко. — Значит, вот как. Значит, ты сюда приполз, и они тебе тут лапшу на уши вешают?
— Мам, — Николай резко повернулся, — я не приполз. Я пришёл извиниться. И я сказал: мы сюда не переезжаем.
— Ты что сказал?! — у неё голос взлетел на октаву. — Ты с ума сошёл? Ты мужик или кто? Тебя жена держит на поводке?
— Мама, хватит, — Николай говорил громко, и это было для него необычно. — Я сам решаю.
Галина Петровна шагнула к двери:
— А ты, Максим, довольный? Старший, умный, сидишь, как барин. Я на тебя смотрю и не узнаю. Ты раньше был другой.
Максим спокойно ответил:
— Раньше я был ребёнком. Сейчас я взрослый.
— Взрослый! — свекровь рассмеялась. — Взрослый — это когда семью держишь. А ты семью рвёшь!
Ксения не выдержала:
— Семью рвёте вы. Обманом, криками, угрозами. Вы им пообещали то, чего не было. Зачем?
— Потому что иначе вы бы не пошевелились! — Галина Петровна стукнула рукой по стене. — Вы бы сидели и делали вид, что вас это не касается!
— А вас касается? — Ксения шагнула ближе. — Вы хотите, чтобы все жили по вашей схеме. Но это не ваш дом.
— Это дом моего сына! — свекровь ткнула пальцем в Максима. — А значит, и мой!
Максим устало усмехнулся:
— Нет, мам. Так не работает.
— Работает! — она подняла папку. — Я уже написала, я уже…
— Галина Петровна, — Ксения перебила, — вы сейчас реально стоите в подъезде и давите на людей. Соседи слышат. Вы хотите, чтобы весь дом знал, как вы “любите” своих сыновей?
Свекровь на секунду замерла, но тут же пошла ва-банк:
— Пусть знают! Пусть видят, какой он! Как он мать выставляет! Как он брата бросает!
Николай вдруг сказал тихо, но так, что стало слышно всем:
— Мам… а ты меня спросила, хочу ли я сюда? Ты меня вообще хоть раз спросила, чего хочу я?
Галина Петровна повернулась к нему медленно:
— Я знаю лучше.
— Нет, — Николай покачал головой. — Ты не знаешь. Ты хочешь, чтобы я был рядом, чтобы ты командовала, чтобы тебе не было страшно. Но это не забота. Это контроль.
Галина Петровна побледнела.
— Ты наслушался их, — прошептала она. — Ты теперь против меня.
— Я не против тебя, — Николай сказал, и голос дрогнул. — Я против того, что ты делаешь. Ты нас стравила. Ты Вику настроила. Ты Макса выставила врагом. Зачем?
Свекровь вдруг сорвалась на визг:
— Потому что ты слабый! Потому что вы все слабые! Если я не толкну — вы лежите и ноете!
Максим сделал шаг вперёд:
— Мам. Всё. Уходи.
— Не уйду! — она почти бросилась к двери. — Я зайду! Я мать!
Максим вынул телефон:
— Ещё шаг — и я звоню участковому снова. И тогда уже будет не “разговор”, а бумага.
Галина Петровна остановилась. Дышала часто. Потом посмотрела на Ксению — и в этом взгляде было такое, что Ксения поняла: сейчас будет удар не по логике, а по самому больному.
— Ты думаешь, он тебя выбрал навсегда? — свекровь сказала медленно. — Ты думаешь, ты его удержишь? Посмотрим, как ты запоёшь, когда тебе понадобится помощь. Когда ты останешься одна.
Ксения вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от угрозы — от чего-то другого. Она сама не поняла, почему, но рука невольно легла на живот, как будто защищая.
Максим заметил это.
— Ксень? — он тихо спросил. — Ты чего?
— Ничего, — Ксения быстро ответила, но лицо выдало.
Николай тоже заметил, нахмурился:
— Ксения… всё нормально?
Галина Петровна тоже увидела этот жест. И её взгляд стал цепким, хищным.
— А-а, — протянула она. — Вот оно что. Теперь понятно. Теперь ты, Максим, вообще никуда не денешься. Ребёнок, да? Так?
Ксения резко сказала:
— Вы не имеете права.
— Я имею право на внука! — свекровь уже почти торжествовала. — И вы ещё приползёте ко мне, запомните!
Максим побледнел:
— Мам. Уходи. Сейчас же.
— Не уйду, — она упрямо мотнула головой. — Я должна знать. Ксения, ты беременна?
Ксения почувствовала, как внутри поднимается ярость — чистая, как кипяток.
— Даже если да — это не ваша информация. И не ваш повод сюда лезть.
— Ой, какие мы важные! — свекровь захохотала. — А потом прибежите: “Помоги посидеть”, “Подскажи”, “Дай”. Нет. Теперь я буду решать. Я.
Николай резко встал между ними:
— Мам, остановись. Ты слышишь себя? Ты сейчас не про любовь говоришь. Ты про власть.
— Отойди! — свекровь толкнула его плечом.
И в этот момент у Ксении сорвало тормоза.
— Всё, достаточно, — сказала она громко, чётко. — Вы сейчас уходите. И если вы ещё раз придёте с угрозами, с криками, с попытками влезть — мы будем фиксировать всё официально. Понятно?
Галина Петровна замолчала. На секунду. Потом процедила:
— Ну-ну. Смотри, как заговорила. Раньше тише была.
Максим открыл дверь и показал рукой на лестницу:
— Вон.
Свекровь ещё секунду стояла, будто ждала, что кто-то дрогнет. Никто не дрогнул. И она ушла — резко, неровно, почти бегом, как человек, который проиграл раунд и ненавидит всех за это.
Николай остался на площадке, растерянный.
— Простите, — сказал он тихо. — Я… я не думал, что она так…
Он кивнул на дверь лифта, где только что исчезла мать.
Максим устало ответил:
— Коль, ты видел. Теперь живи своим умом.
Николай посмотрел на Ксению:
— Если… если у вас правда… ну… поздравляю. И… я не полезу. Слышишь? Я не дам ей вас мучить. Я с Викой съеду, мы сами.
Ксения кивнула, уже без злости, только с усталостью:
— Иди. И держись. И Вике скажи: не надо воевать с теми, кто ей ничего плохого не делал.
Николай ушёл.
Дверь закрылась. В квартире опять стало тихо, но теперь тишина была другая — тяжелее, как будто в воздухе завис вопрос, который уже не спрятать.
Максим посмотрел на Ксению:
— Ты… правда?
Ксения сглотнула:
— Я сама не знаю. Но последние дни… меня мутит по утрам. И я задержку заметила. Я просто… боялась сказать в такой момент.
Максим молча прошёл на кухню, достал из ящика деньги, ключи.
— Я сейчас в круглосуточную аптеку.
Он остановился, посмотрел на неё:
— Ксень, если это правда… я клянусь, я никому не позволю сюда лезть. Никому.
— Я верю, — тихо сказала Ксения. — Только… не срывайся. Мы должны быть умнее.
Через час Ксения сидела на кухне, крутила в руках коробочку, слушала, как тикают часы, как в батареях что-то щёлкает, как где-то сверху ругаются из-за ремонта — обычная многоэтажная жизнь. Максим ходил из угла в угол, как зверь в клетке.
— Давай уже, — сказал он хрипло. — Я сейчас умру.
— Не командуй, — Ксения попыталась усмехнуться, но губы дрожали. — Сам же просил быть умнее.
Она ушла в ванную. Дверь закрылась. Время растянулось. Максим стоял у окна, смотрел на двор, где дети катали ледянки на грязной горке — январь в пригороде, снег серый, фонари оранжевые.
Щёлкнул замок. Ксения вышла и молча положила на стол тест.
Две полоски.
Максим как будто не сразу понял. Потом вдохнул — и этот вдох был похож на всхлип.
— Это… — он не договорил.
— Да, — Ксения кивнула, и глаза у неё стали мокрые. — Да.
Максим сел, потом встал, потом снова сел — как будто тело не слушалось.
— Слушай, — сказал он наконец, — вот теперь я точно понимаю, что всё было не зря. Все эти двери, все эти “вон”, все эти разборки…
Он поднял на неё глаза:
— Я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в криках и угрозах. Я не хочу, чтобы кто-то решал за нас.
Ксения тихо ответила:
— Я тоже.
Телефон Максима завибрировал. На экране — “Мама”.
Он посмотрел на звонок, потом на Ксению.
— Не бери, — сказала она спокойно.
Максим нажал “отклонить” и выключил звук.
— Потом разберёмся, — сказал он. — Сейчас — мы.
Ксения вдруг выдохнула, будто сбросила с плеч мешок:
— Только давай по-честному. Будет тяжело. Она не успокоится сразу.
— Пусть, — Максим крепко взял её за руку. — Мы уже не одни. И я больше не мальчик, которого можно прогнуть.
Он наклонился, прижался лбом к её лбу:
— Слышишь? Мы справимся.
За окном темнело. Январский вечер ложился на двор, и в этом простом, холодном свете Ксения вдруг почувствовала: их дом наконец стал настоящим — не потому, что стены, а потому, что внутри появился смысл, который никому не отдашь и не уступишь.
А телефон так и молчал — и это молчание впервые не пугало, а защищало.
Конец.