— Пока мой сын не против, я отсюда никуда не уйду! — свекровь усмехнулась и вдавилась в кресло так, будто оно было куплено вместе с квартирой и шло к ней в комплекте.
Лариса остановилась в дверях гостиной-кухни, не снимая куртку. Сумка с лекарствами и сменной обувью тянула плечо вниз, в ушах ещё шумела смена: чужие стоны, чужие просьбы, чужие «сестра, ну вы куда». А тут — своё. То, ради чего она восемь лет резала себе жизнь на маленькие куски. И вот в этом «своём» сидит Надежда Владимировна, как председатель комиссии, и смотрит телевизор.
Олег стоял между ними, неудачно изображая человека, который «сейчас всё разрулит». Он всегда так делал: ставил лицо «миротворца» и надеялся, что конфликт устанет раньше, чем он примет решение.
— Мам, — он кашлянул и поправил воротник, хотя ему и поправлять нечего было. — Давай спокойно. Ты правда… ты прям сегодня переехала?
— А когда надо было? — свекровь подняла брови. — Когда у вас ремонт будет? Или когда вы до старости созреете на нормальную семейную жизнь? Я всё решила. Я уже здесь.
Лариса почувствовала, как её терпение, собранное годами в аккуратную стопку «не обращай внимания», «не заводись», «будь мудрее», рассыпается по полу, как мелочь из дырявого кармана.
— Надежда Владимировна, — медленно произнесла она, стараясь не сорваться на визг. — Вы… вы вообще спросили? Вы хотя бы предупредили?
— Я твоего разрешения спрашивать не обязана, — сухо отрезала та. — Я пришла к сыну. А ты… ты как-нибудь привыкнешь.
Лариса перевела взгляд на чемоданы в коридоре. Их было слишком много для «перекантоваться недельку». Там был целый переезд: коробки, пакет с бытовой химией, даже кастрюли в сетке — она, кажется, всё выскребла из своей квартиры, будто ставила жирную точку.
— Олег, — Лариса повернулась к мужу. — Ты знал?
Он отвёл глаза так быстро, что это было красноречивее любого признания.
— Я… ну… — он начал и тут же захлебнулся. — Она звонила. Говорила, что хочет сдать жильё, деньги нужны. Я думал, она… ну… я думал, она просто советуется.
— Он думал, — свекровь с удовольствием повторила, будто это была шутка в её пользу. — Мой сын вообще много думает. В отличие от некоторых. Не истерит по пустякам.
Лариса хмыкнула. Пустяки. Переезд в их квартиру — пустяк. Сдать своё жильё на год — пустяк. Влезть в чужую жизнь, как сапогом в лужу, — тоже пустяк.
— На сколько вы сюда? — спросила Лариса. — Только честно.
Надежда Владимировна сделала вид, что удивилась вопросу.
— На год, естественно. Договор подписан. Предоплата взята. Всё по-взрослому, как вы любите: бумажки, подписи. Не придерёшься.
— На год… — Лариса повторила, будто пробовала слова на вкус и не могла поверить, что это реально. — Олег, ты слышишь? Год.
Олег поднял ладони — привычный жест капитуляции.
— Ларис, ну… это не навсегда. Пролетит быстро. Мама правда… ну ей надо было…
— Мне тоже надо было, — перебила Лариса, и голос у неё стал ровным, неприятно спокойным. — Мне надо было жить в доме, который мы покупали для нас. Мне надо было прийти после смены и молчать, а не слушать чужой телевизор и чужие планы. Мне надо было знать, что мой голос тут вообще что-то весит.
Свекровь фыркнула.
— Голос… Слушай, ты как будто в собрании депутатов. Олег мужчина, он решает. Он не против — значит, всё.
Лариса почувствовала, как внутри поднимается горячая волна — та самая, после которой люди говорят вещи, которые потом не развидеть.
— Олег, — она повернулась к нему снова. — Скажи ей: «мам, нет». Одним словом. Ты же инженер, ты умеешь коротко.
Он посмотрел на мать. Потом — на Ларису. Потом — в пол, как будто там мог быть готовый ответ.
— Мам… — выдавил он. — Может, правда… ты бы… ну… можно же снять комнату… или… у тёти Вали…
Надежда Владимировна даже не моргнула. У неё было лицо человека, который уже победил, и теперь просто наблюдает, как проигравшие суетятся.
— Я у тёти Вали жить не буду. У неё запах кошачий и тараканы. И снимать — на какие деньги? Ты что, мне их дашь? Ты готов платить за то, что мать будет жить отдельно, как в гостинице?
Олег напрягся.
— Я не… я просто…
— Вот именно. — Свекровь повернулась к Ларисе. — А ты тут строишь из себя хозяйку. Хозяйка — это та, кого слушают. Тебя, как я вижу, не слушают.
Это было сказано спокойно, почти ласково — как медсестра говорит пациенту: «терпи, милый, будет больно». Лариса даже не нашлась сразу, что ответить. Она просто смотрела на Олега и ждала, что он хоть сейчас скажет: «Хватит». Но Олег молчал. И этим молчанием подтвердил каждое слово матери.
— Ясно, — выдохнула Лариса.
Она вышла в спальню и закрыла дверь, как ставят крышку на кипящую кастрюлю — чтобы не разнесло кухню. Внутри всё дрожало. Это была не просто обида. Это было понимание, что их «мы» — тонкое, декоративное. Красивое в мечтах, удобное на словах. А в реальности — «Олег и мама», и где-то рядом она, Лариса, как приложение.
Она достала дорожную сумку. Не истерично, не театрально — методично. Как на работе: делай раз, делай два, не думай, иначе накроет.
Футболки. Джинсы. Носки. Косметичка. Документы. Зарядка. Таблетки от головы — после ночных смен у неё всегда болела голова.
Дверь приоткрылась.
— Ларис… — Олег заглянул, и у него был вид подростка, которого поймали на вранье. — Ты чего?
— Собираюсь.
— Куда?
— К родителям.
— Зачем? — он шагнул внутрь и сразу стал говорить быстрее, будто спешил успеть до того, как она захлопнет не дверь, а всю их жизнь. — Давай без этого. Ну это же… ну это же просто мама. Она… она не со зла.
Лариса подняла на него глаза. И вдруг ясно увидела: он не злой. Он просто удобный. Он привык, что за него решают сильнее. Раньше решала мать. Потом она надеялась, что будет решать вместе с ним. Но «вместе» у него получалось только когда никого третьего рядом нет.
— Олег, — сказала она спокойно, и от этой спокойности самой стало страшно. — Ты дал ей ключи?
Он замялся.
— Ну… да. У неё были… я дал, чтобы… ну, если что. Вдруг надо полить цветы. Мы же ещё не жили тут полноценно…
— Полить цветы, — повторила Лариса. — У нас нет цветов.
Олег сглотнул.
— Ларис, не начинай… Она же мать.
— А я кто? — Лариса застегнула сумку. — Я тебе кто? Жена? Соседка? Сотрудница по смене?
— Ты жена, — он сказал это быстро, будто поставил галочку.
— Тогда почему решения принимаются без меня?
Олег развёл руками — тот самый жест, которым он прикрывал собственную слабость.
— Потому что… потому что это сложно. Ты же видишь, она… она такая.
— Да, вижу, — кивнула Лариса. — И вижу, что ты выбираешь не «сложно», а «как проще тебе». А проще тебе — чтобы я потерпела.
Он подошёл ближе.
— Ларис, ну год — это не вечность.
— Год — это жизнь, Олег. Это наше время. Наши планы. Наша попытка жить нормально. А ты её подарил своей маме, даже не спросив меня.
Олег хотел что-то сказать, но за дверью послышался голос Надежды Владимировны — громкий, уверенный:
— Олежек! Где у вас тут тряпки? Я полы протру, а то грязища какая-то. В прихожей вообще как на вокзале.
Лариса усмехнулась. Вот оно. «Полы протру» — и уже хозяйка. Ещё день, и начнётся: «я на твоём месте», «ты неправильно», «ты не так готовишь», «ты не так дышишь». И Олег будет делать вид, что «ничего такого», потому что ему так проще.
Лариса взяла сумку.
— Я уйду сейчас. Не для того, чтобы тебя наказать. Мне просто нужно перестать быть мебелью в этом доме.
Олег схватил её за руку.
— Не уходи. Мы поговорим. Я… я что-нибудь придумаю.
— Ты уже придумал, — тихо сказала Лариса и высвободила руку. — Ты придумал, что я должна проглотить.
Она вышла в коридор. Свекровь стояла у шкафа и перекладывала их вещи так, будто проводила ревизию.
— О, собралась? — Надежда Владимировна подняла голову и улыбнулась. В улыбке было торжество, аккуратно прикрытое «ну я же добрая». — Правильно. Не надо истерик. Перебесишься и вернёшься.
Лариса на секунду остановилась.
— Знаете, что самое неприятное? — сказала она. — Не то, что вы сюда въехали. А то, что вы это делаете с таким видом, будто имеете право.
— А я и имею, — спокойно ответила свекровь. — Пока мой сын не против.
Лариса посмотрела на Олега. Он стоял в дверях спальни, растерянный, как человек, который до последнего надеялся, что всё рассосётся само.
— Вот и живите, — сказала Лариса. — Раз вам так удобно.
Она вышла, не хлопая дверью. Даже лифт вызвала аккуратно. На улице был сырой вечер, стекло машины запотевало сразу, как только она села внутрь. Руки дрожали — не от холода. От того, что внутри ломалось что-то важное, и ломалось громко, хотя вокруг было тихо.
У родителей пахло стиральным порошком и старым ковром, как в детстве. Мать, увидев сумку, сразу всё поняла без лишних слов — у матерей на это нюх.
— Ты чего так поздно? — спросила она и тут же смягчилась. — Ларис, что случилось?
— У нас… — Лариса хотела сказать «проблемы», но это было слишком мягко. — К нам свекровь переехала. С вещами. На год.
Отец, который чинил что-то в комнате, высунулся из-за двери.
— На год? — переспросил он так, будто услышал «на войну».
— Угу, — Лариса кивнула и вдруг почувствовала, что устала не физически, а насквозь. — И Олег… он… он сделал вид, что это нормально.
Мать молча обняла её. И от этого простого объятия Ларисе захотелось разрыдаться — не красиво, не киношно, а по-настоящему, как плачут в ванной, чтобы никто не слышал. Но она только выдохнула и сказала:
— Можно я поживу у вас немного?
— Сколько надо, столько и живи, — тихо ответила мать. — Ты не обязана терпеть.
Ночь была длинной. Лариса лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок и прокручивала всё снова и снова: как копили, как мечтали, как она представляла «своё», где никто не командует. И как быстро это «своё» превратилось в чужое.
Под утро Олег начал писать. Сначала короткое: «Вернись». Потом длинное: «Ты всё не так поняла». Потом вообще классика: «Маме правда тяжело». Лариса читала и не отвечала. Потому что отвечать было нечем. Она всё поняла. Ей впервые за много лет стало абсолютно ясно, что дальше будет только хуже, если она вернётся сейчас и проглотит это.
Утром она поехала к юристу. Не потому что хотела войны. А потому что хотела опоры в цифрах и бумагах — там, где эмоции уже не помогают.
Юрист оказался молодым, с усталым лицом и спокойным голосом.
— Квартира на двоих оформлена? — уточнил он.
— Да.
— Вклад каждого сможете подтвердить?
— Справки о доходах есть. Переводы на общий счёт есть, — Лариса говорила ровно, почти как на приёме у врача. — Я всё сохраняла. Привычка.
Юрист кивнул.
— Тогда всё решаемо. Но готовьтесь: будет давление. Обычно через «а как же мама», «а ты разрушила семью». Будут звонки, будут уговоры.
Лариса вдруг коротко усмехнулась.
— Они уже начались.
Она вышла из офиса и села в машину. Телефон снова завибрировал: Олег.
Она смотрела на экран и впервые поймала себя на мысли, что ей не страшно его потерять. Страшно было другое: вернуться в роль удобной, тихой, терпеливой — и прожить так ещё годы, пока не останется ничего, кроме усталости.
Лариса выключила звук. Завела машину. И поехала обратно к родителям — с ощущением, что впереди будет грязно, тяжело, и всё равно честнее, чем «потерпим».
А на следующей остановке, уже почти у дома, ей пришло сообщение не от Олега. От номера, которого она не знала. Короткое, без приветствий:
«Лариса, вам надо знать: Надежда Владимировна сдала свою квартиру не потому что “срочно нужны деньги”. Тут другое. И Олег в курсе. Если хотите — расскажу. Только не по телефону».
Лариса перечитала дважды. Потом третий. Сердце стукнуло где-то глубоко, неприятно.
Лариса не отвечала на сообщение минут десять. Просто держала телефон в руке и смотрела на экран, как будто там могло проявиться продолжение — мелким шрифтом, как в договоре.
«…Олег в курсе».
Это было хуже всего. Даже не «другое», не «сдала не из-за денег», а вот это — что он знал. И молчал. И смотрел ей в глаза. И говорил «ну потерпим».
Она зашла в подъезд родителей, поднялась на третий этаж и только у двери написала сухо:
«Кто вы?»
Ответ пришёл почти сразу.
«Света. Соседка Надежды Владимировны. Мы с вами виделись у вас, когда я с мужем приходила знакомиться. Я тогда ещё сказала: уютно. Простите, что лезу. Но вы нормальная, а она… она не остановится. Если хотите — встретимся. Я рядом с вашим домом, в “Пятёрочке” на углу. Через полчаса.»
Лариса вспомнила эту женщину. Светлана Ивановна — из тех, кто улыбается и смотрит внимательно, будто записывает в голове всё, что услышала. Тогда она принесла угощение и рассыпалась в комплиментах, а Надежда Владимировна изображала хозяйку квартиры, разливая чай так, будто Лариса — гость.
Лариса стиснула челюсти. Ей хотелось сказать: «Не лезьте». Хотелось сделать вид, что она выше этого. Но внутри уже включилась медицинская привычка: если тебе говорят, что у пациента «не просто кашель», ты не уходишь. Ты проверяешь.
Она зашла к матери на кухню.
— Мам, я сейчас выйду на полчаса.
— Куда? — мать насторожилась.
— Тут… кое-что выяснить надо.
— Ларис, ты только не наделай глупостей.
Лариса улыбнулась уголком губ.
— Я уже слишком устала для глупостей.
Она вышла на улицу. Воздух был сырой, ноябрьский, пахло мокрым асфальтом и бензином. У «Пятёрочки» стояла Светлана Ивановна в светлой шапке и с пакетом в руке, будто действительно просто за хлебом вышла. Но глаза у неё были не магазинные. Они были такие, как у людей, которые пришли не за продуктами.
— Лариса? — она сделала шаг навстречу. — Спасибо, что пришли. Я боялась, вы не ответите.
— Говорите, — коротко сказала Лариса. — Только быстро. Я не люблю вот это всё… «ой, вы знаете».
Светлана Ивановна вздохнула, посмотрела по сторонам, будто искала камеры.
— Пойдёмте вон туда, за дом. Тут люди.
Они отошли к лавочке за углом. Лариса села, не снимая перчаток.
— Я слушаю.
Светлана Ивановна помяла пакет, как школьница тетрадку перед контрольной.
— Надежда Владимировна… она квартиру сдала не потому что деньги нужны на жизнь. Она… — Светлана Ивановна понизила голос. — Она влезла в долги. И не в банк. Там люди… такие… не из тех, кто ждёт.
Лариса почувствовала, как по спине проходит холодная полоса.
— В какие долги?
— Она… она влезла в эти… «инвестиции». — Светлана Ивановна поморщилась, как будто произнесла слово «плесень». — Ей одна женщина подсунула. Сначала Надежда Владимировна всем хвасталась: мол, деньги работают, проценты капают. А потом — тишина. Потом она стала нервная, дерганая. А потом к ней начали приходить мужчины. Двое. Один в кожанке, другой в спортивном. И разговаривали они с ней не как с бабушкой.
Лариса медленно выдохнула.
— И сколько она должна?
Светлана Ивановна пожала плечами.
— Я точно не знаю. Но слышала, как она по телефону орала: «Я отдам! Я отдам, только не трогайте меня!» А потом… потом она продала золото. Потом сдала квартиру. И всё равно не хватило. И тогда она сказала в подъезде, что «сын поможет». Вот прямо так: «сын не бросит».
Лариса сидела и чувствовала, как внутри что-то щёлкает — не истерика, не паника. Щёлкнуло понимание. Простое, неприятное.
Она была не женой в их семье. Она была ресурсом. Фоном. Удобным приложением к сыну, из которого можно вытянуть деньги, терпение, жильё.
— А Олег… — Лариса сглотнула. — Олег откуда знает?
Светлана Ивановна посмотрела на неё жалко.
— Так он приезжал к ней две недели назад. Поздно вечером. Я как раз мусор выносила. Он поднялся, а она на лестнице стояла, плакала. Я не подслушивала, честно… но слышала, как она ему сказала: «Олежек, мне конец. Они меня достанут». И он ответил: «Я решу». Вот так.
Лариса закрыла глаза на секунду. Не от боли. От злости.
«Я решу».
Решил. Просто не уточнил, что решит за счёт жены.
— Спасибо, — сказала она. — Вы зачем мне это рассказываете?
Светлана Ивановна пожала плечами.
— Потому что вы… вы тогда смотрели на неё так, как будто всё понимаете. А она вас… она вас сожрёт, если вы вернётесь. Я таких видела. У нас в подъезде одна тоже терпела свекровь — пока та не прописалась и не выгнала её по-тихому. А муж потом сказал: «ну а что, мама же одна».
Лариса кивнула. Встала.
— Спасибо, Светлана Ивановна.
— Лариса… — та тронула её за рукав. — Только вы осторожнее. Она… она может сказать, что вы её бросили, и сделать из вас чудовище. Она умеет.
Лариса усмехнулась.
— Пусть старается.
Она шла обратно к родителям, и телефон в кармане вибрировал — Олег звонил снова. Она не брала. Потом пришло сообщение:
«Ларис, давай без спектаклей. Приезжай домой. Мама реально в плохом состоянии.»
«Спектаклей».
Лариса остановилась прямо на тротуаре. Достала телефон и впервые за эти сутки ответила. Не длинно. Не с эмоциями. Сухо.
«Я знаю про долги. И знаю, что ты знал. Не звони мне.»
Ответ пришёл через минуту.
«Кто тебе сказал?»
И вот это было настолько показательно, что Лариса даже улыбнулась. Не «прости». Не «да, я виноват». Не «я боялся». А — «кто сказал». То есть главная проблема не в том, что он её предал. А в том, что информация всплыла.
Лариса написала:
«Ты. Своим молчанием.»
Она зашла домой к родителям. Мать стояла у окна, ждала.
— Ну что? — спросила она тихо.
Лариса сняла куртку, повесила аккуратно, как будто от этого зависела её жизнь.
— Там долги, мам. Свекровь влезла куда-то. И Олег знал.
Мать ахнула и перекрестилась — старое движение, из тех, что делают автоматически.
— Господи… а к вам они не придут?
Лариса посмотрела на мать внимательно.
— Вот именно. Могут.
И впервые за долгое время она испугалась по-настоящему. Не «я останусь одна». Не «развод». А вот этого — что чужие проблемы могут стать её опасностью. Не метафорической, а самой простой: «кто-то постучит в дверь».
Она достала ноутбук, открыла заметки, начала писать список — что делать. Как в больнице: сначала план, потом эмоции.
- Юрист.
- Замки в квартире родителей — проверить.
- Олегу — только через сообщения, никаких разговоров.
- Все документы на квартиру — собрать.
- Никаких встреч «поговорим нормально».
Вечером позвонил отец Олега. Лариса даже не сразу поняла, кто это — отец у Олега был, но присутствовал в их жизни примерно как лампочка в подъезде: вроде есть, но не работает.
— Лариса? — голос был сиплый. — Это Сергей. Олегов отец.
Лариса застыла.
— Да. Здравствуйте.
— Я знаю, что там происходит, — сказал он и кашлянул. — Ты слушай меня внимательно. Надежда… она умеет устраивать пожары и смотреть, как другие тушат. Не дай ей втянуть тебя.
— Вы… вы откуда знаете?
— Я с ней жил. Достаточно, чтобы понять. — Он помолчал. — Олег сейчас в панике. Он не плохой. Он просто… мягкий. А мягких ломают.
Лариса почувствовала раздражение.
— Я тоже не плохая. Но почему-то меня ломают без жалости.
Сергей хмыкнул.
— Потому что ты рядом. Потому что ты удобная. Слушай… она квартиру сдала, да?
— Да.
— Значит, она уже вытащила из вас главное: крышу. Следующее — деньги. А потом — ещё. И она будет давить на жалость, на «я мать», на «ты разрушила семью». Это её любимое. Не ведись.
Лариса молчала. Потом спросила:
— А вы чего звоните?
Сергей вздохнул.
— Потому что мне стыдно. Я когда-то тоже ушёл и оставил их вариться. И теперь это всё прилетает обратно. Но я не могу помочь деньгами. Я могу помочь только словами.
Лариса сказала ровно:
— Спасибо за слова. Но я уже решила.
Сергей помолчал.
— Тогда держись. И не открывай дверь, если придут «друзья» Надежды. Поняла?
Лариса почувствовала, как кожа на руках становится холодной.
— Поняла.
Она сбросила звонок и впервые подумала: а если свекровь не просто переехала — а спряталась?
Ночь была тревожная. Лариса спала урывками, просыпалась от каждого звука. Утром она поехала к юристу снова — не потому что «передумала», а потому что нужно было ускоряться.
Юрист посмотрел на неё и сразу понял, что она пришла не «поплакать».
— Я хочу подать на развод и раздел имущества, — сказала Лариса. — И чем быстрее, тем лучше.
— Понял, — кивнул он. — Но учтите: будут манипуляции. И ещё — если у мужа есть долги матери, он может попытаться… — юрист аккуратно подбирал слова, — попытаться «размыть» вашу долю.
Лариса усмехнулась.
— Пусть попробует. У меня все переводы, все справки. Я работала как проклятая. И я это докажу.
Юрист кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.
— Тогда работаем.
Олег приехал к родителям Ларисы через два дня. Не позвонил — просто появился под окнами, как в плохом сериале: «я пришёл, потому что ты обязана выйти».
Мать сказала:
— Он стоит. Не уходит.
Лариса выглянула в окно. Олег действительно стоял у подъезда, в куртке, без шапки, с этим своим лицом «я страдаю, значит, меня должны простить».
Лариса спустилась. Не потому что хотела разговора. Потому что хотела поставить точку лично.
Олег шагнул к ней сразу.
— Ларис… ну наконец-то. — Он протянул руки, будто хотел обнять, но она остановила его взглядом.
— Не надо.
Он замер.
— Ты что, правда решила разводиться?
— Да.
— Из-за мамы? — он повысил голос. — Ты серьёзно сейчас? У неё проблемы!
Лариса усмехнулась.
— Проблемы у неё. А решать их должен ты. Но ты решил, что решать буду я.
Олег побледнел.
— Кто тебе сказал про долги?
Лариса медленно вдохнула.
— Ты опять про это? Олег, ты вообще слышишь себя? Не «прости». Не «я виноват». А «кто сказал». Тебе важнее контролировать информацию, чем не предавать жену.
— Я не предавал! — он вспыхнул. — Я просто… я не знал, как тебе сказать!
— Так и не сказал, — спокойно ответила Лариса. — Зато маму поселил.
Олег шагнул ближе, голос стал ниже — он включил «давай по-хорошему».
— Ларис, ну… мы же семья. Я люблю тебя. Просто сейчас такой период. Давай переживём. Мама… она потом уедет.
— Куда? — Лариса посмотрела ему прямо в глаза. — В твою голову? Она уже там живёт.
Олег дёрнулся, будто она ударила.
— Ты жестокая.
— Нет, — Лариса качнула головой. — Я просто наконец-то честная.
Он схватился за последнее, что у него было — за жалость.
— Ты понимаешь, что если ты уйдёшь… мама может… ну… с ней может случиться что-то.
Лариса смотрела на него спокойно. И вдруг поняла: он не про мать. Он про себя. Он боится остаться один на один с ней. Боится её истерик, её требований, её давления. Ему проще было потерять жену, чем спорить с матерью.
— Олег, — сказала Лариса. — Ты взрослый мужчина. И если ты выбираешь жить с мамой — живи. Но я не обязана быть третьей в этом браке.
Он резко выдохнул.
— То есть всё? Ты меня вычеркиваешь?
Лариса кивнула.
— Да.
— А квартира? — у него дрогнул голос. — Мы же копили…
Лариса улыбнулась без тепла.
— Мы. Только ты забыл, что «мы» — это я тоже.
Олег сжал кулаки.
— Ты понимаешь, что мама… она не сможет…
— Пусть продаёт свою мебель, — отрезала Лариса. — Пусть ищет работу. Пусть разбирается с теми, кому должна. Пусть, наконец, отвечает за свои решения. А не прячется за твоей спиной и моими нервами.
Олег посмотрел на неё так, будто впервые увидел.
— Ты изменилась.
— Нет, — сказала Лариса. — Я просто перестала быть удобной.
Он стоял молча, потом тихо произнёс:
— Я думал, ты… ну… ты перебесишься.
Лариса усмехнулась.
— Вот именно. Ты думал, что я — как простуда. Полежу и пройдёт.
Олег поднял глаза, и в них была злость, обида и что-то детское.
— А если я выгоню маму? Ты вернёшься?
Лариса не ответила сразу. Потому что вопрос был неправильный. Не про маму. Про него.
— Нет, — сказала она. — Потому что дело не в ней. Дело в том, что ты меня не выбрал. И не выберешь. Ты всегда будешь ждать, что кто-то решит за тебя. А я больше не хочу жить рядом с мужчиной, который боится сказать «нет» собственной матери и потом делает виноватой меня.
Олег сглотнул.
— Ты… ты разрушила семью.
Лариса посмотрела на него устало.
— Нет, Олег. Семью разрушили вы. Ты — своим молчанием. Она — своей наглостью. А я просто вышла из-под обломков.
Она развернулась и пошла к подъезду. Олег крикнул ей вслед:
— Лариса! Ты ещё пожалеешь!
Она остановилась на секунду и повернулась.
— Знаешь, о чём я точно пожалею? — сказала она спокойно. — О том, что слишком долго терпела.
Она поднялась домой, и внутри было странно пусто. Не больно. Не радостно. Пусто, как после операции, когда всё уже сделано, и теперь остаётся только восстановление.
Развод шёл два месяца. Олег то умолял, то угрожал, то включал «ты никому не нужна», то снова «давай всё исправим». Надежда Владимировна писала Ларисе голосовые — длинные, с всхлипами, где она то называла её «доченькой», то «змеёй».
Однажды свекровь даже пришла к родителям Ларисы. Прямо с утра. В пальто, с мокрыми волосами, будто специально под дождём постояла, чтобы выглядеть трагичнее.
— Лариса! — она влетела в прихожую, как хозяйка. — Ты что творишь?! Ты хочешь оставить моего сына без семьи?!
Лариса вышла из комнаты и посмотрела на неё.
— А вы хотите оставить меня без жизни.
— Не драматизируй! — взвизгнула свекровь. — Я мать! Я имею право!
Лариса усмехнулась.
— Вы имеете право на свою жизнь. Но вы почему-то всё время пытаетесь жить чужой.
Надежда Владимировна побледнела.
— Ты… ты думаешь, ты победила? Да ты никто! Ты…
Лариса подняла руку, останавливая поток.
— Надежда Владимировна. Вы пришли не туда. И разговаривать так вы будете не со мной. А с полицией, если не уйдёте.
Свекровь замолчала. В глазах мелькнуло что-то звериное. Потом она резко развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что на стене дрогнула рамка с семейной фотографией.
Квартиру в итоге продали. Быстро. Олег пытался тянуть время, но юрист Ларисы работал чётко. И когда Лариса получила свою долю, она впервые за долгое время выдохнула по-настоящему.
Она купила маленькую однокомнатную квартиру в другом районе. Не новостройку мечты, не «кухню-гостиную», не «вот тут будет детская». Просто чистую, тихую, свою.
В первый вечер она сидела на полу — мебели ещё не было — и ела доставку из пластикового контейнера. Окна запотели, батареи шипели, за стеной кто-то ругался по телефону. Обычная жизнь. Настоящая.
Телефон лежал рядом. Олег написал:
«Я выгнал маму. Всё. Она ушла. Давай начнём сначала.»
Лариса посмотрела на сообщение долго. Потом написала одно:
«Ты не маму должен был выгнать. Ты должен был не впускать.»
И выключила телефон.
Она поднялась, прошлась по квартире. Остановилась у окна. Во дворе шёл мужчина с пакетом из магазина, ребёнок тянул его за рукав, собака прыгала вокруг. Жизнь не спрашивала разрешения. Жизнь просто шла.
Лариса вдруг поймала себя на мысли: ей не хочется плакать. Не хочется возвращаться. Не хочется «как раньше». Потому что «как раньше» было про то, чтобы быть удобной, терпеливой и тихой. А сейчас — впервые — ей хотелось быть собой.
Она налила чай. Села на подоконник. И сказала вслух, в пустоту:
— Ну здравствуй. Мой дом.
И в этой фразе было больше силы, чем во всех её попытках «сохранить семью».
Потому что семья, где тебя не слышат, — это не семья. Это помещение, где тебя терпят.
А она больше не собиралась жить там, где её просто терпят.
Конец.