— Ты совсем охренел, Никит? — Светлана вцепилась в рукав мужа так, что ткань жалобно хрустнула. — Скажи мне прямо: ты залез в мою шкатулку или я сегодня вызываю полицию?
Никита застыл на пороге, ещё даже обувь не снял. В одной руке ключи, в другой — телефон, экран светится, как будто он только что кому-то писал и не успел спрятать. Он смотрел куда-то мимо неё, в стену, будто там были ответы.
— Свет, не начинай… Я с работы, я устал.
— Я тоже устала. — Она подалась вперёд, почти упираясь в него. — Деньги где?
— Какие деньги?
— Мои. На отпуск. Сто пять тысяч. — Светлана произнесла цифру медленно, отчётливо, как бухгалтер на планёрке, когда кто-то «ошибся» на ноль. — Шкатулка пустая.
Никита наконец-то снял взгляд со стены и попытался улыбнуться, но получилось, как у человека, который пытается шутить на похоронах.
— Может, ты сама переложила? Ты же… ты у нас такая… педантичная.
— Ты сейчас серьёзно? — Она резко развернулась и пошла в спальню, хлопнула ладонью по тумбочке. — Иди. Смотри. Я «переложила». Вот. Пусто.
Шкатулка, бабушкина, деревянная, с резной крышкой, стояла открытая. Бархатная подкладка внутри выглядела особенно издевательски аккуратно — как витрина, из которой вынули всё ценное.
Никита вошёл медленно, будто это не спальня, а кабинет следователя, и сейчас его попросят предъявить документы.
— Ну… может, домушники?
— Да, конечно. Домушники. С ключами. И с идеальным знанием, где именно у меня лежит наличка. — Светлана засмеялась коротко, без радости. — Я тебе повторяю: ключи у тебя. У меня. Больше никого.
Никита молчал. И вот это молчание было хуже любого признания. Не «не брал», не «давай проверим», не «может, я видел». Пустота.
Она почувствовала, как внутри поднимается горячее, злое, будто кипяток в чайнике, который забыли выключить.
— Ты брал, да? — тихо спросила Светлана.
Никита сел на край кровати и провёл ладонью по лицу.
— Свет… Я… я хотел потом вернуть.
Вот и всё. Не «не брал». Не «не знаю». А это жалкое «потом вернуть», которым обычно оправдывают мелкие кражи в офисе: взял степлер, «потом отдам».
— На что? — Светлана говорила ровно, но голос срывался на концах слов. — На что ты потратил мои деньги?
— Я не потратил… не совсем… — Он снова уткнулся глазами в пол.
— Ты издеваешься? Что значит «не совсем»? Это как «чуть-чуть беременна»?
Никита поднял голову, губы дрогнули, будто он собирался произнести что-то важное… и не смог.
— Мне надо было помочь.
— Кому?
Тишина. Она стояла и смотрела на него, будто впервые видела. Сутулый, в офисной рубашке, которую он вечно мнёт, с привычкой уходить от прямых ответов. Её муж. Тот самый, который два месяца слушал, как она мечтает про море, и улыбался: «Ты молодец, что копишь».
— Кому, Никита? — повторила Светлана, уже с нажимом.
— Давай не сейчас.
— Нет, сейчас. — Она шагнула ближе. — Потому что это не «потом». Это моя жизнь. Мой год. Мои «не пойду в кафе», «не куплю себе новые сапоги», «перетерплю, куплю порошок подешевле». Это мой отпуск, который я вытаскивала из зарплаты, как нитку из тесной одежды.
Никита поднялся, как будто хотел пройти мимо.
— Мне в душ надо.
— Не уйдёшь. — Светлана встала в дверях. — Не после этого.
Он остановился, отступил, будто на него резко направили фонарик. И вдруг выдохнул:
— Их уже нет.
У Светланы стало пусто в животе. Как будто внутри что-то оборвалось, и все органы поехали вниз.
— То есть… ты взял. И их уже нет. — Она проговорила это вслух, чтобы мозг поверил. — Ты украл у меня сто пять тысяч. И они «уже нет».
— Я не хотел так… — Никита будто оправдывался перед самим собой. — Я думал, что… успею…
— Успеешь что? — Она чувствовала, что сейчас либо закричит, либо начнёт говорить слишком спокойно. И спокойствие было страшнее. — Снова украсть? Или снова соврать?
Никита резко поднял ладонь:
— Я не врал!
— Месяц молчать — это не врать? — Светлана усмехнулась. — Ты не говорил, куда дел деньги. Не говорил, зачем. Не говорил ничего. Ты просто смотрел в телефон и делал вид, что у тебя «всё нормально».
И тут она вспомнила: последние недели он и правда приходил позже. Слишком часто «задержали», слишком часто «клиент» и «планёрка». А ночью крутился, вставал, ходил на кухню, делал вид, что пьёт воду. Светлана не хотела думать плохо. Ей было удобнее верить в усталость, чем в предательство.
Она вышла на кухню и автоматически включила чайник — глупая привычка, как будто кипяток решает семейные трагедии. Руки тряслись так, что чашка звякнула о блюдце.
— Скажи одно, — произнесла она, не оборачиваясь. — Ты отдал эти деньги кому-то?
Никита стоял в дверях кухни. Светлана чувствовала его присутствие спиной, как холодный сквозняк.
— Я помог.
— Кому.
Он сглотнул.
— Маме.
Светлана медленно повернулась. Слова «маме» было достаточно, чтобы в голове сложилась вся картина: Галину Егоровну она знала отлично. Там не «попросила», там обычно «объяснила, как надо». Там «сын должен», «семья — это святое», «жена сегодня есть — завтра другая». И её любимое: «а мне никто не помогал».
— Твоей маме понадобились мои деньги на отпуск, — проговорила Светлана ровно. — И ты решил, что нормально их взять.
— Она… у неё проблемы. — Никита сделал шаг вперёд, как будто хотел подойти ближе, но Светлана подняла ладонь, и он остановился.
— Какие проблемы? — спросила она. — Кредит? Лекарства? Здоровье?
Никита не ответил сразу. И это «не ответил» было очень красноречивым. Если бы дело было в операциях и лекарствах, он бы кричал об этом первым же вечером, выкладывал бы справки, звонил бы по знакомым. А тут — туман, «проблемы», «потом объясню».
— Она хотела что-то купить, да? — Светлана прищурилась.
Никита отвёл глаза.
— Света…
— Она хотела. А ты решил, что проще украсть у жены, чем сказать маме «нет».
Он резко выдохнул:
— Ты не понимаешь, как она давит. Она… она умеет.
— А я не умею? — Светлана посмотрела на него внимательно. — Я, значит, не умею давить. Я умею молчать, экономить и верить. Удобная жена. Копилка на ножках.
Никита попытался взять её за руку.
— Не трогай. — Светлана отдёрнула ладонь. — Меня сейчас от твоих прикосновений тошнит.
Дальше всё пошло как в плохом сериале, только без музыки и красивых планов. На следующий день Светлана пошла на работу с лицом человека, у которого украли не деньги — год жизни. Она сидела за компьютером, правила цифры, подписывала счета, разговаривала спокойным голосом с начальником, а внутри у неё всё время вращалась одна и та же мысль: «он взял. он молчал. он смотрел мне в глаза и взял».
Вечером она снова спрашивала. Никита снова говорил: «потом», «не могу», «я всё исправлю». И в какой-то момент Светлана поняла, что он тянет время не потому, что ищет деньги. Он тянет время, потому что надеется, что она устанет, привыкнет, смирится. Как смиряются люди, когда им каждый день чуть-чуть наступают на ногу: сначала больно, потом терпимо, потом уже не замечаешь.
Она не смирялась. Она становилась тише и злее. Самое опасное сочетание.
Через пару недель Галина Егоровна позвонила Никите и сказала тем тоном, которым вызывают не на обед, а на строевой смотр:
— Приезжайте в субботу. К двум. Я вас жду.
Светлана услышала это не из трубки — Никита включил громкую связь, потому что руки были заняты пакетом с продуктами. И вот это «я вас жду» прозвучало так, будто их мнение никто не спрашивал.
— Мама, мы не… — начал Никита.
— Без «не». — голос Галины Егоровны был отточен, как нож. — Я сказала — приезжайте.
Светлана смотрела на мужа и видела, как у него плечи сами по себе съёживаются. Он и правда не умел говорить «нет». Особенно ей.
— Поедем, — сказала Светлана спокойно.
— Свет… — Никита напрягся.
— Поедем. — Она улыбнулась уголком губ. — Я хочу посмотреть ей в глаза.
В субботу они ехали по городу молча. За окном мелькали торговые центры, грязные сугробы, реклама «рассрочка без переплат» — всё это было таким узнаваемым и таким чужим, как будто Светлана оказалась внутри чьей-то другой жизни.
У Галины Егоровны, как всегда, было «всё накрыто». Трёхкомнатная квартира в центре, вылизанная до стерильности, на стене иконы и календарь с котёнком, на кухне — запах жареного мяса и вечное свекровино «я старалась».
— Ну наконец-то! — Галина Егоровна всплеснула руками, когда они вошли. — Никитушка, похудел! Света, ты опять в своём чёрном, как на похороны.
Светлана сняла куртку и повесила её на крючок. Руки были спокойные. Лицо — тоже. Только внутри всё звенело.
За столом Галина Егоровна говорила много. О соседях, которые «совсем оборзели». О коллегах, которые «ничего не умеют». О том, как «молодёжь сейчас не такая». Никита сидел, как школьник на родительском собрании. Светлана слушала, почти не ела, только иногда кивала.
И вот тогда она заметила. Сначала — блеск. Потом — форму. Потом — тяжесть металла на пальцах свекрови. Два крупных золотых кольца, не старьё, не «мамина память», а явная новая покупка. Одно с красным камнем, другое — гладкое, широкое, такое, которое любят люди, уверенные, что им все должны.
— Ого, — произнесла Светлана почти буднично. — Красиво.
Галина Егоровна расплылась.
— Да? Правда? Ну наконец-то хоть кто-то ценит. Я себе позволила. Я не девочка уже, имею право.
Никита уткнулся в тарелку. И Светлане вдруг стало слишком ясно, что сейчас она держит в руках нитку, за которую можно потянуть — и всё расползётся.
— Где брали? — спросила Светлана так же спокойно, как спрашивают рецепт салата.
— В ювелирном на Центральной, — свекровь гордо приподняла подбородок. — Там выбор хороший, цены… ну, нормальные.
Галина Егоровна встала за чайником и оставила на столе какие-то бумажки. Светлана не собиралась рыться, честно. Она просто увидела край чека — белый, с типографским текстом, как у любой покупки. Он лежал так, будто специально. Как насмешка.
Она взяла его двумя пальцами и развернула.
И цифры ударили по глазам: 105 000.
Светлана подняла взгляд на Никиту. Он побледнел. Даже не сделал вид, что не понимает.
— Так вот куда делись мои деньги, — сказала она тихо.
Галина Егоровна замерла с чайником в руках.
— Какие ещё деньги? — подозрительно спросила свекровь.
Светлана медленно положила чек на стол, как кладут на стол доказательство.
— Те самые, которые я копила на отпуск. Год. И которые исчезли из моей шкатулки. — Она кивнула на кольца. — Вижу, во что они превратились.
Никита сглотнул и попытался что-то сказать:
— Свет…
— Молчи. — Светлана повернулась к свекрови. — Вы знали, откуда эти деньги?
Галина Егоровна поставила чайник резко, так что вода внутри плеснулась.
— Ты что себе позволяешь? Это мой сын. Он мне помог. И вообще… муж и жена — семья, деньги… — она на секунду запнулась, выбирая слова, — общие.
— Общие — значит, можно воровать? — Светлана наклонила голову. — Или вы правда считаете, что чужая зарплата должна сразу превращаться в ваши украшения?
Галина Егоровна вспыхнула, глаза стали узкими.
— Ты неблагодарная. Никита тебе квартиру снимает, кормит, терпит твою вечную экономию, а ты…
Светлана усмехнулась.
— Никита «терпит мою экономию»? Интересно. А когда он забирал деньги из шкатулки — он тоже «терпел»? Или радовался, что не надо разговаривать со мной честно?
Никита поднялся, руки дрожали:
— Света, я всё верну, правда. Просто… мама просила, ей хотелось…
— Хотелось? — Светлана посмотрела на свекровь. — Вам хотелось. И вы взяли.
— Я не брала! — взвизгнула Галина Егоровна. — Он сам дал!
Светлана почувствовала, как в ней поднимается спокойная, холодная ярость. Та самая, после которой люди делают поступки, о которых потом говорят годами.
Она протянула руку и взяла чек обратно.
— Тогда вы сейчас сделаете одну простую вещь, — сказала Светлана тихо, глядя свекрови прямо в глаза. — Потому что по-хорошему вы, кажется, не понимаете.
Галина Егоровна прижала руки к груди, будто заранее защищая свои кольца.
— Даже не думай.
Светлана сделала шаг к ней.
— Я уже думаю. И давно.
Никита стоял между ними, белый, как стена, и не понимал, кого спасать — мать или остатки семьи.
Светлана медленно подняла руку к свекровиным пальцам — и кухня вдруг стала слишком тесной.
Галина Егоровна дёрнулась, как от удара током, и попыталась спрятать руки за спину, но Светлана уже держала её запястье. Не мягко, не «ой, извините», а крепко — так, как держат дверь, которую пытаются захлопнуть перед носом.
— Убери руки! — завизжала свекровь, и голос у неё сорвался в тот самый писк, который бывает у людей, привыкших командовать, а не защищаться.
— Не ори, — спокойно сказала Светлана. — Соседи услышат. А мне потом объясняй, почему у вас в квартире семейный спектакль.
— Никита! — Галина Егоровна метнула взгляд в сына. — Ты видишь, что она делает?!
Никита стоял как прибитый. Смотрел то на мать, то на жену. И это было самое мерзкое: он даже не пытался остановить Свету, но и не говорил матери «сама виновата». Он просто… ждал, чем всё закончится. Как обычно.
Светлана потянула кольцо с гладким ободком. Оно сидело плотно, будто свекровь специально выбирала размер «чтобы не сняли». Ну да, логика железная: украденное должно держаться крепче.
Галина Егоровна задёргалась, пыталась вырвать руку, свободной ладонью тыкала Светлану в плечо, в грудь — не ударяла, а именно тыкала, как в очереди в поликлинике: «женщина, вы что себе позволяете».
— Ты вообще кто такая?! — сипела она. — Ты никто! Ты пришлая! Ты…
— Я жена вашего сына, — сказала Светлана и дёрнула кольцо сильнее.
Металл соскочил резко, и Галина Егоровна чуть не потеряла равновесие. Светлана тут же надела кольцо на свой палец. Оно оказалось великовато, холодное, тяжёлое. Неприятное. Не «радость», а чужая наглость, застывшая в золоте.
— Верни! — Галина Егоровна бросилась к ней, но Светлана выставила ладонь.
— Второе, — коротко сказала она.
— Я тебе не дам! — свекровь спрятала вторую руку за спину, как ребёнок конфету.
Светлана медленно улыбнулась.
— То есть вы признаёте, что это важно? — она кивнула на руку. — Значит, не «инвестиция», не «ерунда», не «сын подарил». Значит, вы понимаете цену.
Никита сглотнул.
— Свет, хватит… давай без этого… пожалуйста…
— Без чего? — Светлана повернулась к нему. — Без того, чтобы я забрала своё? Ты же без «этого» уже месяц жил. Очень удобно было.
Она шагнула к Галине Егоровне. Та отступила, спиной упёрлась в кухонный шкаф.
— Света, ты сейчас ведёшь себя как… — свекровь запнулась, подбирая самое оскорбительное, — как базарная!
— А вы как кто? — спокойно спросила Светлана. — Как женщина, которая взяла деньги у сына, зная, что это деньги его жены. И теперь строит из себя святую.
— Я ничего не знала! — взвизгнула Галина Егоровна.
Светлана молча подняла чек. Пальцем ткнула в сумму.
— Сто пять тысяч. Ровно. Как по линейке. Случайность?
Никита отвернулся. И этим всё сказал.
Светлана резко взяла свекровь за кисть и стянула второе кольцо — с красным камнем. Оно сопротивлялось, как будто само понимало, что сейчас его вернут в нормальный мир, где за вещи платят своими деньгами.
Галина Егоровна закричала так, что у Светланы заложило ухо.
— Ты воровка! Ты грабишь меня в моём доме! Никита, ты что, совсем без яиц?! Ты позволишь ей?!
Светлана надела кольцо себе на другой палец. Камень сверкнул — и на секунду ей стало смешно. Вот она, мечта о море: два кольца на пальцах, скандал на кухне, муж с лицом мокрой тряпки.
— Всё, — сказала Светлана, будто закрыла отчёт. — Вопрос решён.
— Никуда ты не пойдёшь! — Галина Егоровна бросилась к двери и встала поперёк прохода. — Отдавай немедленно!
Светлана подошла вплотную. Посмотрела на свекровь сверху вниз.
— С дороги.
— Не пущу!
— Тогда я вызову полицию. — Светлана достала телефон. — И расскажу, что у меня пропали деньги из квартиры, доступ имел муж, а на вас теперь украшения на ту же сумму. Хотите?
Галина Егоровна побледнела. Глаза у неё метались, как у человека, который внезапно понял: «а ведь это уже не просто семейные крики».
— Никита! — выдохнула она. — Скажи ей! Скажи, что это подарок!
Никита наконец поднял голову. И сказал… не то, что ожидала мать.
— Мам… дай ей уйти.
Галина Егоровна уставилась на сына так, будто он только что плюнул ей в лицо.
— Что?
— Дай ей уйти, — повторил Никита, уже тише. — Пожалуйста.
Светлана смотрела на него и думала: вот оно. Он выбрал. Не её — и не мать. Он выбрал себя. Самый безопасный вариант: чтобы всё «само рассосалось». Чтобы никто не орал. Чтобы никто не требовал. Чтобы просто переждать.
Галина Егоровна медленно отошла от двери. Но взгляд у неё был такой, что можно было им резать стекло.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она Светлане, очень тихо. — Ты думаешь, ты победила? Ты просто показала, кто ты есть.
Светлана натянула куртку, взяла сумку. Кольца на пальцах мешали — цеплялись за ткань, за молнию. Хотелось их снять и бросить на пол, как грязные монеты. Но она не сняла.
— Я показала, кто я есть? — Светлана застегнула куртку до горла. — Нет, Галина Егоровна. Это вы показали, кто вы. И ваш сын тоже.
Она вышла в подъезд. Холодный воздух ударил в лицо. Светлана спустилась на первый этаж быстро, будто боялась, что передумает.
На улице Никита догнал её почти сразу. Схватил за локоть — осторожно, как будто она стеклянная.
— Света… подожди.
Она остановилась, но не повернулась.
— Что?
— Давай поговорим нормально. Я всё объясню. Я правда хотел вернуть…
Светлана медленно развернулась. Смотрела на него долго, без истерики, без крика. И от этого Никите стало не по себе. Он привык к эмоциям, которые можно переждать. А когда эмоций нет — остаётся голая правда.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила Светлана.
— Я ошибся.
— Нет. — Она покачала головой. — Ошибка — это когда перепутал даты в платёжке. Когда забыл купить хлеб. Когда поставил не ту подпись. А ты… ты залез в мою шкатулку. Ты взял деньги. Ты молчал месяц. Ты смотрел мне в глаза. Это не ошибка. Это выбор.
Никита сглотнул.
— Мне было страшно тебе сказать. Ты бы…
— Я бы что? — Светлана прищурилась. — Орала? Конечно бы орала. Потому что это нормально — орать, когда тебя обокрали. Но ты не хотел слышать крик. Ты хотел тишину. Удобную, спокойную. Чтобы можно было жить дальше, как будто ничего не случилось.
— Я просто… мама давила. Она сказала, что ей надо. Что она всю жизнь…
— Она всю жизнь что? — Светлана резко перебила. — Работала? Да. А я, по-твоему, лежу на диване и ем воздух? Я тоже работаю. Я тоже устаю. Я тоже хочу хоть раз не считать каждую тысячу. Но ты решил, что моя мечта — это мелочь.
Никита поднял руки, как будто защищался:
— Я верну. Я найду деньги. Я возьму подработку. Я…
— Не надо, — сказала Светлана. И в этом «не надо» было всё: усталость, отвращение, конец. — Поздно.
Никита моргнул часто-часто.
— Ты серьёзно?
Светлана сняла с пальца обручальное кольцо. Движение было неожиданно простым — будто она давно тренировалась мысленно.
— Да.
— Свет… не делай этого.
— Я уже делаю.
Она протянула кольцо ему. Никита смотрел на него, как на предмет, который внезапно стал тяжёлым и опасным.
— Ты сейчас из-за денег рушишь семью?
Светлана засмеялась — сухо.
— Семью? Никита, ты думаешь, семья рушится из-за денег? Семья рушится из-за вранья. Из-за того, что муж превращается в мальчика при маме. Из-за того, что жена становится бесплатным банкоматом.
— Я люблю тебя… — выдавил он.
Светлана кивнула.
— Возможно. Но ты любишь себя больше. И свою маму ты боишься больше, чем меня уважаешь.
Никита шагнул ближе, попытался взять её за руки. Светлана отступила.
— Не трогай меня.
— Куда ты пойдёшь?
— К подруге. Потом сниму комнату. Потом — разберусь.
— А как же… квартира? А вещи? А…
— Вещи заберу. — Светлана посмотрела ему прямо в глаза. — А квартиру оплачивай сам. Ты же взрослый мужчина. Или тебе маму попросить?
Никита дернулся, будто получил пощёчину.
— Ты специально…
— Да. — Светлана кивнула. — Специально. Потому что мне надоело быть мягкой. Мягких тут уже обули.
Она развернулась и пошла к остановке. Никита остался стоять, с кольцом в руке, как с доказательством собственной трусости.
Светлана шла и чувствовала, как кольца на пальцах тянут вниз. Она понимала, что в ломбарде ей дадут меньше. Что часть денег уйдёт в никуда. Что отпуск теперь точно не скоро. Но внутри было странное, злое облегчение.
Не радость. Не победа. Просто — воздух.
На остановке она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Лена». Написала:
«Можно у тебя пару дней пожить? Я ушла от Никиты. Да, всё плохо. Потом расскажу».
Ответ пришёл почти сразу:
«Приезжай. Я дома. Чай поставлю. И не молчи».
Светлана подняла глаза на серое небо, на грязный снег у бордюра, на людей, которые спешили по своим делам. У всех свои драмы. Просто не все их выносят на кухню под салаты.
Она сжала пальцы в кулак — золото больно упёрлось в кожу.
— Ну что, Галина Егоровна… — тихо сказала Светлана сама себе. — Инвестиция, значит. Посмотрим, сколько она стоит.
Автобус подошёл, двери открылись с тяжёлым вздохом. Светлана вошла, оплатила проезд, села у окна.
И впервые за последний месяц она не думала о том, как «сохранить семью». Потому что семьи уже не было.
Была только она — и её жизнь, которую теперь придётся собирать заново. Без красивых обещаний. Без «потом». Без людей, которые берут чужое и называют это любовью.
Автобус тронулся, и город поплыл назад, как декорации. Светлана смотрела в окно и чувствовала одно: пусть больно, пусть страшно, пусть грязно и не по плану — но она хотя бы вышла из этого дома не с пустыми руками и пустой головой.
А море… море подождёт.
Оно всегда ждёт тех, кто наконец перестал быть удобным.
Конец.