РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
****
Прошла неделя.
Синяк на щеке Лейлы побледнел, превратившись в жёлто-зелёное пятно, которое она научилась маскировать, ловчее повязывая косынку.
Но следы на шее, скрытые воротом, и память в глазах заживали куда медленнее. Она выходила на работу, выполняла её с прежней молчаливой отдачей, но в деревне к её старому прозвищу добавилось новое, шепотом передаваемое отношение: «Якову-то дала сдачи, говорят...», «Серп на мужика подняла...».
В этих шёпотах сквозило уже не только презрение, но и отстранённый, опасливый интерес. Она стала не просто изгоем, а изгоем опасным, непредсказуемым.
Книга Есенина лежала у неё под матрасом, завернутая в чистую тряпицу.
Она не решалась читать её при свете дня, будто боялась осквернить строки своим тяжёлым, пропахшим потом бытом. Но по ночам, когда бабка Степанида засыпала, она зажигала огарок свечи, добытый у Марфы за десяток яиц, и погружалась в иной мир.
Мир, где боль облекалась в музыку, а тоска по чему-то невыразимому становилась песней. Она читала о «собаках по забубённой слободе» и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Ей казалось, поэт говорит не о псах, а о ней самой, о её неприкаянной душе, слоняющейся по чужим дворам. Эти стихи не утешали. Они делали боль острее, но и благороднее. Они давали ей странное право на эту боль.
Однажды, возвращаясь с дальнего покоса, она увидела на краю деревни Павла.
Он сидел на завалинке возле своего дома, что стоял чуть в стороне, ближе к школе, и что-то чинил. Увидев её, он не опустил глаза, как делали все, а осторожно кивнул. Она, сама не зная почему, замедлила шаг.
— За книгу... спасибо, — сказала она тихо, остановившись на почтительном расстоянии. — Вашей маме.
Павел отложил в сторону ржавый болт, вытер руки о холщовые штаны.
— Она... она спрашивала. Понравилось ли.
— Понравилось, — Лейла кивнула. Ей хотелось сказать больше, найти слова, чтобы описать, как строки про «отговорила роща золотая» отзывались в ней осенней болью, но слова застревали в горле. — Только... тяжело иногда. Читать.
Павел внимательно посмотрел на неё. Его взгляд был не мужским, оценивающим, а человеческим, понимающим.
— Мама говорит, настоящее всегда тяжело. А лёгкое — оно часто фальшивое.
Он помолчал, словно собираясь с духом.
— Яков... Он больше не приходил?
Лейла покачала головой.
— Нет. Но это ничего не значит.
— Значит, — тихо, но уверенно сказал Павел. — Значит, он испугался. Не тебя. А того, что ты сделала.
Ты показала, что сломать тебя — не просто. Многие теперь это поняли.
Она с удивлением посмотрела на него.
Этот тихий, незаметный парень видел то, чего не видели другие.
— А Степан? — не удержался он.
— Степан ждёт, — коротко ответила Лейла. — Но и он теперь знает, что ждать придётся долго. И чем дольше ждать, тем меньше шансов.
Павел кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Мама говорила... Если захочешь, можешь приходить к нам. Вечерами. У нас... книги есть. И разговоры. Не такие, как здесь.
Это было приглашение в другой мир. Мир, где не жевали сплетни, а обсуждали мысли.
Где не было запаха навоза и перегара, а пахло старыми страницами и чаем с душицей. Сердце Лейлы ёкнуло от странной, забытой надежды. Но страх был сильнее.
— Бабке одной тяжело, — солгала она, опустив глаза. — Спасибо. Передайте вашей маме.
Она пошла дальше, чувствуя на спине его задумчивый взгляд. Приглашение оставалось висеть в воздухе, как нераскрытая дверь.
На следующий день на собрании в конторе случилось немыслимое. Обсуждали план на осень. Степан, важный и надутый, зачитывал списки. Когда дошло до уборки картофеля, он, не глядя на Лейлу, бросил:
— Лейла Иванова — на копку. В бригаду к Николаю.
Николай сидел в углу и усмехался. Работа в картофеле — одна из самых грязных и тяжёлых, а быть в одной бригаде с ним...
Это была открытая провокация, месть за овраг, одобренная бригадиром.
В зале повисла тишина. Все смотрели на Лейлу.
Она сидела на задней лавке, прямая и недвижимая.
И тогда, нарушая многолетнюю традицию молчания, она подняла руку. Голос её прозвучал чётко, без тени просьбы, как доклад по службе:
— Я прошу пересмотреть это решение. После инцидента с Николаем Васильевичем у оврага я не могу гарантировать безопасность совместной работы.
Ни свою, ни его. Могу предоставить письменное объяснение, если нужно.
В конторе ахнули.
Бабы перешёптывались, мужики переглядывались. Николай побагровел и хотел что-то крикнуть, но Степан его резко оборвал взглядом.
Он смотрел на Лейлу, и в его взгляде боролись злость и растерянность. Она не спорила, не плакала.
— Какая ещё безопасность? Чепуха! — пробурчал он, но уже без прежней уверенности.
— Не чепуха, Степан Петрович, — вдруг, тихо, но внятно, сказала Надежда Петровна, мать Павла, учительница.
Она сидела у окна, вяза в руках. — Производственная этика существует. Если есть конфликт, его надо учитывать. Поставь её в бригаду к женщинам. К Тамаре, например.
Предложение было разумным и убийственным.
Тамара ненавидела Лейлу, но при ней, под её колючим, ревнивым оком, никакой Николай не посмел бы подойти. Степан был загнан в угол. Скрепя сердце, он кивнул.
— Ладно. Пусть будет с Тамарой.
Лейла опустила руку.
Она не чувствовала победы. Она чувствовала лишь ледяную усталость. Но она поняла главное: молчание — не всегда защита. Иногда щитом может стать вовремя произнесённое, правильное слово. Слово, которое она нашла в себе, отчасти благодаря тем самым стихам, что говорили о достоинстве даже в падении.
Вечером, разгребая золу в печи, Степанида сказала, не оборачиваясь:
— Слышала, на собрании голос подала. Правильно.
Змею нужно показывать, что у тебя не только пятки, но и зубы есть. Только смотри, теперь они все — и Степан, и Николай, и даже Тамара — почувствовали зубы. Змеи кусают больнее, когда их ранят.
— Я знаю, баба, — тихо ответила Лейла, глядя на огонь. — Но иначе — съедят. Молча.
Она подошла к окну.
На улице, в предвечерних сумерках, она увидела Павла. Он шёл от колодца с двумя вёдрами на коромысле. Шёл не спеша, ровно. Он посмотрел в её окно, увидел её силуэт, и снова — тот самый осторожный, тёплый кивок.
И тут Лейлу осенило.
Она была не одна. Не совсем. За её спиной была бабка Степанида с её немой, железной мудростью.
Была книга под матрасом, связывающая её с миром иных смыслов. И был этот тихий, странный парень и его мать, которые видели в ней не «Кукушку», а человека.
Это было мало. Очень мало для счастья. Но достаточно, чтобы не сломаться. Чтобы завтра, когда петухи пропоют, снова выйти на порог, вдохнуть горьковатый воздух родины, которая её не любила, и пойти делать своё дело.
Потому что в этой борьбе за каждый день, за каждую пядь уважения к себе, и заключалась теперь её жизнь. Не жизнь жертвы. Не жизнь воина. А просто — жизнь Лейлы. Такая, какая она есть.
Вечерело.
Воздух, ещё не остывший от дневного зноя, был напоён запахами нагретой земли, полыни .
Лейла, закончив с огородом, пошла к колодцу на краю выгона — тому самому, где когда-то её застигла Агриппина с Петенькой.
Теперь она ходила сюда поздно, когда у колодца никого не бывало. Набирала воду, долго смотрела в тёмную, холодную глубину, будто надеясь увидеть там ответы на свои невысказанные вопросы.
В этот раз она не была одна.
У колодца, спиной к ней, стоял Павел. Он не черпал воду, а просто смотрел куда-то в сторону леса, залитого багрянцем заката. Услышав шаги, он обернулся. Увидев её, не смутился и не опустил глаза, как раньше. На его лице, обычно задумчивом и немного отстранённом, было какое-то новое, решительное выражение.
— Лейла, — сказал он просто. — Я ждал тебя.
Он был не похож на деревенских парней.
Стройный, даже худощавый, в чистой, хоть и поношенной рубахе навыпуск. Его руки были длинными, пальцы — тонкими, не грубыми от постоянной работы с железом или деревом, а скорее привыкшими к карандашу или книжному переплёту. Лицо — бледное, с ясными серыми глазами и мягким, чувственным ртом, который сейчас был плотно сжат.
Он был сыном Надежды Петровны, сельской учительницы, и отца-фронтовика, погибшего под Берлином. Вырос среди книг, тишины и материнской печали, и это наложило на него отпечаток.
Он не гонял с пацанами на лугу, не дрался, не пил самогон за гумном. Он читал, ходил в лес с блокнотом, куда записывал стихи, которые сочинял сам, и наблюдал. Много наблюдал. И дольше всех — за Лейлой.
Его влюблённость родилась не внезапно. Она вызревала годами, тихо, как редкий лесной цветок в тени.
Сначала это было просто удивление перед её нездешней красотой. Потом — болезненное сострадание, когда он видел, как на неё сыплются сплетни и взгляды. А после того дня у ручья, когда он увидел её сломанной и плачущей, это чувство переродилось в нечто большее — в пылкую, безнадёжную, всепоглощающую влюблённость.
Он ловил каждый её взгляд, каждый жест, знал распорядок её дня. Он мысленно слагал ей стихи, полные образов одинокой берёзы на ветру, ранней звезды в сумерках, раны, которую нельзя исцелить.
Его сердце сжималось от боли за неё и бессильной ярости ко всему миру, который её терзал. И сегодня он не мог молчать дольше.
— Ждал? — переспросила Лейла, осторожно ставя вёдра на землю. Она была настороже. Опыт научил её, что мужское внимание редко сулит что-то хорошее.
— Да, — Павел сделал шаг навстречу, но не нарушая дистанции.
Его серые глаза горели в полумраке странным, нервным светом. — Я должен был сказать. Должен был... Лейла, я всё вижу. Всё знаю. Про Якова. Про Степана. Про то, как они на тебя смотрят. Как бабы травят. Я... я не могу больше этого видеть.
Голос его сорвался, стал тише, но горячее.
— Ты не такая, как они. Ты никогда такой не была. Ты... ты как из другой книги. Не из нашей деревенской хроники. Ты — как стихотворение. Трагическое и прекрасное.
Лейла слушала, не двигаясь.
Её лицо в сумерках было каменной маской, но внутри всё переворачивалось. Никто никогда не говорил с ней так.
Ни высокопарно, не грубо, не с жалостью. А с такой... почти священной серьезностью.
— Что ты хочешь, Павел? — спросила она устало. — Пожалеть? Или как все — чего-то добиться?
— Нет! — воскликнул он так страстно, что даже сам испугался своей горячности.
Он понизил голос, заговорил быстро, сбивчиво, слова вырывались, как из прорванной плотины. — Я хочу... я не знаю, как это сказать. Я хочу, чтобы ты перестала страдать. Хочу, чтобы у тебя была защита. Я... я могу быть рядом. Молча. Просто... быть. Читать тебе книги.
Говорить, когда тебе будет тяжело. Я слабый, я не такой сильный, как они... Я не могу побить Якова или пригрозить Степану. Но я могу видеть тебя. Настоящую. Не Кукушку. А Лейлу. И для меня ты... ты самое красивое и печальное, что есть на этом свете.
Он замолчал, тяжело дыша, словно пробежал длинную дистанцию.
Его руки дрожали. Он выложил всё, что копилось годами, и теперь стоял, беззащитный перед её ответом, готовый к любому отвержению.
Лейла смотрела на него.
На этого хрупкого, странного парня с горящими глазами. В его словах не было лжи. Была та самая юношеская пылкость, которую она сама когда-то знала и похоронила. И это было одновременно трогательно и страшно.
— Ты не знаешь, о чём говоришь, Павел, — наконец произнесла она, и её голос звучал мягче, чем когда-либо.
— У меня — сын. Бывший муж, который меня ненавидит. Вся деревня, которая презирает. Я — как прокажённая. Связаться со мной — значит подписать себе приговор. Твоя мать... что она скажет?
— Мама... мама тебя понимает! — горячо возразил Павел. — Это она дала тебе книгу! Она говорит, что ты — жертва чудовищных обстоятельств. Что в тебе сила духа, которой нет у многих.
— Сила духа? — горько усмехнулась Лейла.
— Это когда тебя бьют по лицу и ты не плачешь на людях? Это не сила, Павел. Это привычка.
— Нет! — он снова сделал шаг вперёд, и теперь она видела всё: его бледность, тень веснушек на носу, дрожание ресниц.
— Сила — это то, что ты не сломалась. Что ты продолжаешь жить. Работать. Дышать. Смотреть на мир этими своими зелёными глазами, в которых столько боли и столько... жизни. Я влюблён в тебя, Лейла. Безнадёжно. Глупо. Навсегда.
Он сказал это. Прямо. Вслух. И в тишине вечернего выгона эти слова прозвучали громче любого крика.
Лейла отшатнулась, будто её ударили.
Но это был не удар — это было обжигающее прикосновение чего-то настоящего, чего она уже не ждала.
— Не говори так, — прошептала она, отводя взгляд. — Это... это неправильно. Ты молодой. У тебя вся жизнь впереди. А я... я уже вся в прошлом. Я — могила для таких чувств, Павел.
— Тогда пусть я умру в этой могиле! — вырвалось у него с отчаянной искренностью. — Лучше так, чем жить и видеть, как тебя убивают по кусочкам каждый день, и ничего не сделать!
Он протянул руку, не чтобы схватить её, а просто — ладонью вверх, как будто предлагая что-то, что нельзя взять силой. В его жесте была мольба и бесконечное доверие.
Лейла смотрела на его ладонь. Чистую, с синими жилками, не испещрённую мозолями. А потом подняла глаза на его лицо. И впервые за много лет кто-то смотрел на неё не с желанием, не с ненавистью, не с любопытством. А с обнажённой, беззащитной, пылкой любовью. Это было так ново, так оглушительно, что у неё перехватило дыхание.
Она не взяла его руку.
Она не могла. Слишком много стен было выстроено вокруг её сердца.
— Мне нужно идти, — глухо сказала она, поднимая вёдра. — Бабка ждёт.
— Я буду ждать, — тихо, но твёрдо сказал Павел, не убирая руки.
— Я не отступлю. Не как они. Я просто... буду рядом. Когда захочешь увидеть — я здесь.
Лейла, не оборачиваясь, пошла прочь. Вёдра тяжело покачивались на коромысле.
А за спиной она чувствовала его взгляд — не тяжёлый и постылый, а лёгкий, как прикосновение крыла бабочки, и такой же хрупкий.
И в её душе, промёрзшей и израненной, что-то дрогнуло. Не растаяло — нет. Но в самой глубине, под толщей льда, слабо, неуверенно, ёкнул первый родничок надежды.
Не на спасение. Не на любовь. А просто на то, что в этом жестоком мире может существовать чистое, не требующее ничего взамен чувство. И это знание было одновременно страшным и самым прекрасным, что случалось с ней за долгие годы.
Слухи в деревне расползались быстрее талого снег
. Достаточно было Павлу дважды встретить Лейлу у колодца и один раз молча пройти рядом с ней по улице, чтобы сплетня созрела и пошла в рост.
«Павлуша-то, книгочей, за Кукушкой ухлёстывает!», «Чай, недаром книжку ей носил...». Эти разговоры, рано или поздно, долетели и до Якова.
Он узнал об этом в магазине, где стоял, мрачно попивая портвейн из горла.
Федька, всегда готовый подлить масла в огонь, подошёл и с притворным сочувствием сказал:
— Яков, а ты в курсе? Твоя бывшая, Лейлка-то, новую песню завела. Не с Степаном, нет.
С Павликом, учителькиным сыном. Чисто по-любви, видать. У колодца шепчутся, как голубки.
Яков замер.
Стеклянная бутылка в его руке хрустнула. Сначала он не поверил. Павел? Этот тщедушный, вечно с книжкой щенок? Но ревность, всегда тлевшая в нём, вспыхнула ослепительным, ядовитым пламенем.
Если бы Лейла связалась с кем-то вроде Степана — это было бы понятно, это была бы простая похоть.
Но Павел... Это значило, что она ищет чего-то другого. Чего-то, чего Яков дать ей не мог. И это било по нему больнее всего.
Он нашёл Павла на следующий день у заброшенной кузни, где тот что-то зарисовывал в блокноте. Подошёл сзади, тяжёлой поступью.
— Павел, — хрипло бросил Яков, и парень вздрогнул, обернувшись. — Слово надо сказать.
Павел закрыл блокнот, встал. Он был на голову ниже Якова, уже, хрупок на вид. Но в его серых глазах не было страха, только настороженность.
— Слово, Яков? О чём?
— О моей жене. О Лейле, — Яков сделал шаг вперёд, и от него пахло вчерашним перегаром и злобой. — Слышал, ты к ней подкатываешь. Книжки носишь. Глазки строишь.
— Лейла — не твоя жена, — тихо, но чётко ответил Павел.
— И она вправе общаться с кем хочет.
— Вправе? — Яков злобно рассмеялся.
— А кто она такая, чтобы права качать? Кукушка! Бросила мужа, ребёнка кинула! И ты, сопляк, с такой связываешься? Мамке не стыдно будет?
Лицо Павла побелело, но голос не дрогнул.
— Моей маме стыдно за людей, которые травят человека.
А Лейла... она лучшая, чем вы все о ней думаете.
— Лучшая?! — Яков побагровел.
Он встал так близко, что Павел почувствовал его тяжёлое дыхание. — Да я её... Я её знаю, как облупленную! Она с тобой поиграет и бросит, как щенка!
А если нет... — Он понизил голос до угрожающего шёпота. — Если ты думаешь, что сможешь ходить вокруг того, что было моим, то ошибаешься.
Я сломаю тебя, книгочей. Одной левой. И ей покажу, что значит выставлять меня дураком на всю деревню. Понял?
Он ткнул толстым пальцем Павлу в грудь. Тот отшатнулся, но не опустил глаз.
— Понял, — сказал Павел. — Что ты сильный и можешь бить слабых. Это и так все знают.
Яков зарычал, занёс руку, но в последний момент опустил её. Ударить сына учительницы — это уже перебор.
Он лишь плюнул к ногам Павла.
— Жалкая ты тряпка. Предупреждаю в последний раз. Отвали от неё.
Вечером того же дня Лейла, словно чувствуя беду, сама вышла навстречу Павлу, когда он шёл мимо её огорода. Лицо её было суровым.
— Павел, тебе говорил что-то Яков?
Он хотел солгать, но не смог.
— Говорил. Ничего страшного.
— Не ври, — резко оборвала она. — Я видела, как он сегодня ходил, как бык раненый.
И все вокруг перешёптываются. Ты должен перестать. Перестать со мной говорить. Подходить. Смотреть в мою сторону.
— Лейла, но...
— Нет «но»! — её голос дрогнул, в нём впервые прозвучала не злость, а страх.
Не за себя — за него. — Ты не понимаешь, на что он способен. Он изобьёт тебя до полусмерти, и все будут на его стороне — «подрался из-за кукушки». Твоя мать... что с ней будет? Она и так одна.
А я... я не переживу, если из-за меня с тобой что-то случится. Ты — единственное светлое, что... что появилось здесь. И я не позволю это затоптать.
Она говорила быстро, страстно, и Павел видел в её глазах подлинный ужас. Это было для него важнее любых признаний.
— Я не боюсь его, — прошептал он.
— А я боюсь! — воскликнула она. — Пожалуйста, Павел. Ради меня. Оставь меня. Забудь. Живи своей жизнью. Той, в которой есть будущее.
Она отвернулась, чтобы он не видел слёз.
Павел стоял, сжав кулаки, чувствуя, как бессилие разъедает его изнутри. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и медленно побрёл прочь.
Лейла смотрела ему вслед, и в душе её что-то рвалось. Она только что добровольно отрезала последний мостик к чему-то доброму.
А тем временем Степан, наблюдавший за всей этой историей из сторонки, сделал свои выводы.
Конфликт Якова и Павла был ему на руку. Пока эти двойнились, поле для манёвра расчищалось. И он решил действовать. Зная, что Лейла после ссоры с Павлом будет работать ещё отчаяннее и, возможно, задержится в поле одна, он подгадал момент.
Был тот самый час, когда солнце уже садилось, окрашивая поле в багрянец, а длинные тени сливались в одну сплошную синеву.
Лейла дожинала последнюю полосу на дальнем выгоне, где не было ни души. Она работала с тупой яростью, пытаясь заглушить боль от разговора с Павлом. И не услышала тяжёлых шагов по мягкой земле.
Тень накрыла её прежде, чем она успела обернуться.
Сильные руки обхватили её сзади, прижали к грубой, потной гимнастёрке. Запах махорки и пота ударил в нос.
— Ну вот и настало наше время, Лейлочка, — прохрипел Степан прямо в ухо.
Его голос был густым, уверенным. — Ни Якова тут нет, ни твоего щенка... Никого. Только ты да я. Пора бы уже перестать ломаться. Я терпелив, но всему есть предел.
Лейла замерла, не двигаясь.
Страх, холодный и тошнотворный, сковал её. Но вместе с ним пришла и знакомая ледяная ярость.
— Пусти, Степан, — сказала она сквозь зубы.
— А не пущу, — он усмехнулся и одной рукой начал рвать ворот её кофты. — Сегодня ты моя. И все узнают. И тогда уж точно никто к тебе пальцем не прикоснётся. Ты будешь знать, чья.
Она рванулась, но его хватка была железной.
Он повалил её на землю, на мягкую солому скошенной ржи, придавив всей тяжестью. Лейла отчаянно билась, царапалась, но он ловил её руки, прижимал. Его дыхание стало хриплым и частым. Казалось, всё потеряно...
И вдруг откуда-то сверху, из наступающих сумерек, раздался крик. Не яростный, а какой-то отчаянно-нелепый:
— Эй! Кто там? Пожар! Пожар на ферме!
Голос был молодой, срывающийся. Павлиный голос.
Степан, ошарашенный, ослабил хватку на секунду, поднял голову. Лейла, воспользовавшись моментом, со всей силы ударила его коленом в пах.
Он ахнул, скатился с неё. И в этот момент в конце полосы, размахивая руками, как ветряная мельница, показался Павел. Он был бледен как полотно, глаза его безумно блестели.
— Пожар! Все бегут к ферме! Степан Петрович, вас ищут! — кричал он, не приближаясь.
Степан, корчась от боли и охваченный паникой, с трудом поднялся, бросил на Лейлу взгляд, полный бешенства, и, прихрамывая, побежал в сторону деревни.
Лейла лежала на земле, дыша прерывисто, дрожа всем телом. Павел подбежал к ней, опустился на колени, но не смел прикоснуться.
— Лейла... Ты... ты жива? Он тебя...?
— Нет, — выдохнула она, садясь. Платок с головы слетел, волосы рассыпались по плечам. — Ты... откуда? И какой пожар?
— Пожара нет, — признался Павел, опустив глаза. — Я... я шёл окольной дорогой. Просто шёл. Увидел, как он подкрадывается к тебе... Я не знал, что делать. Кричать «помогите» — никто не услышит. Решил напугать. Это всё, что я смог придумать.
Он смотрел на неё, и в его глазах было столько вины, страха и обожания, что сердце Лейлы сжалось.
Этот хрупкий парень, который боялся даже подойти, спас её. Ценой собственного страха и выдумкой.
Она медленно поднялась. Поправила разорванный ворот. Потом, неожиданно для себя, протянула руку и дотронулась до его щеки. Он вздрогнул, как от удара током.
— Спасибо, Павел, — тихо сказала она. И в этих двух словах была целая вселенная чувств, которые она не могла выразить.
— Но теперь... теперь он убьёт и тебя, и меня.
— Пусть попробует, — вдруг с неожиданной твёрдостью сказал Павел, глядя ей прямо в глаза.
— Я не отступлю. Больше никогда. Я был дураком, что послушал тебя и ушёл. Прости.
Лейла смотрела на него — испуганного, решительного, прекрасного в своей наивной отваге. И стена вокруг её сердца, та самая, что она только что укрепила, дала глубокую, невидимую трещину.
Она больше не могла его оттолкнуть. Он уже был внутри её войны. И теперь им предстояло сражаться вместе. Она взяла его руку — не для поддержки, а просто, чтобы ощутить связь.
— Идём, — сказала она. — Нам нужно идти домой. Пока не стемнело окончательно.
И они пошли через тёмное поле, рука в руке, два одиночества против всего мира.
А впереди их ждала не просто темнота, а новая, ещё более опасная глава их общей истории.
. Продолжение следует.....
Глава 5
.