Лариса считала минуты до того момента, когда из спальни донесется знакомое, надтреснутое: «Лара… Лара, доченька…»
Слово «доченька» в устах Галины Павловны звучало фальшиво, как старая монета, которой пытаются расплатиться за настоящую услугу.
До инфаркта они виделись от силы раз в год. Галина Павловна жила в Воронеже, звонила сыну по праздникам и каждый раз находила повод не приехать: то давление, то соседка заболела, то денег на билет жалко.
На их свадьбе она сидела с кислым лицом и шептала подругам: «Ну что ж, Олег выбрал сам. Я-то надеялась на Катю, врача…»
Катя-врач так и не вышла замуж, а Лариса родила Галине Павловне внука. Но та приехала на крестины с опозданием на два часа, подарила китайскую погремушку и уехала через день, сославшись на срочные дела.
Они были чужими. Абсолютно.
А теперь эта чужая женщина лежала в их двухкомнатной квартире, в той самой спальне, откуда Лариса с Олегом переехали на раскладушку в гостиную.
Инфаркт случился три с половиной месяца назад. Галина Павловна приехала в гости — первый раз за пять лет — и свалилась прямо на кухне, роняя чашку с чаем.
Реанимация, больница, выписка с длинным списком рекомендаций: «Постельный режим, наблюдение, реабилитация, никаких нагрузок».
— Мы заберем ее к себе, — сказал Олег в больничном коридоре, и в его голосе не было вопроса. — Ты же дома, правда? Справишься.
«Справишься». Как будто это было что-то вроде «приготовь ужин» или «забери посылку».
Лариса работала удаленно, редактором в небольшом издательстве. График свободный, дедлайны мягкие. Олег решил, что это значит — «вообще ничем не занята».
— А дом престарелых? — осторожно спросила Лариса.
Олег посмотрел на нее так, будто она предложила выбросить его мать на помойку.
— Ты серьезно? Моя мать — в дом престарелых? Нет. Она будет с нами. Ты же понимаешь, что это правильно.
Правильно.
Правильно было кормить Галину Павловну протертыми супами три раза в день, потому что она отказывалась жевать твердое.
Правильно было менять постельное белье дважды в сутки, потому что памперсы свекровь носить отказывалась наотрез: «Я что, совсем немощная, что ли?»
Правильно было слушать бесконечные жалобы на подушку («жесткая»), на свет («режет глаза»), на температуру («то жарко, то холодно»), на телевизор («звук плохой, ничего не слышно»), на еду («пересолено», «недосолено», «холодное», «горячее»).
Правильно было забыть о своей работе, потому что каждые двадцать минут раздавалось: «Лара! Дай попить! Лара, поправь одеяло! Лара, где пульт?»
— Лара… — донеслось из спальни. — Лара, я хочу в туалет.
Лариса закрыла ноутбук, на экране которого застыл недоредактированный текст с пометкой «сдать сегодня до 18:00». Было 16:40.
Она встала, взяла судно, вошла в спальню. Запах — сладковатый, затхлый, несмотря на постоянное проветривание — ударил в нос. Галина Павловна лежала на спине, уставившись в потолок.
— Сейчас, — механически сказала Лариса и помогла свекрови перевернуться.
Через десять минут, вымыв руки во второй раз горячей водой с мылом, она вернулась к ноутбуку.
Телефон завибрировал. Редактор: «Лариса, как там с текстом? Очень нужно сегодня».
Пальцы зависли над клавиатурой. В голове — пустота. Она не могла вспомнить, о чем вообще был этот текст.
— Лара! — снова из спальни. — У меня затекла нога! Разотри!
Лариса встала. Села. Встала снова. Прошла в спальню. Размяла свекрови икры, холодные и рыхлые. Вернулась. Открыла файл.
Прочла первый абзац. Ничего не поняла. Прочла второй.
— Лара, дай таблетку от давления!
— Вы ее час назад пили, — устало сказала Лариса.
— Нет, не пила! Ты забыла!
Лариса встала, проверила список. Таблетка была выпита в 15:00, она сама это записала. Но спорить было бесполезно.
— Галина Павловна, вот список. Смотрите, я отметила.
— А я говорю, не пила! У меня голова кружится! Мне плохо!
Лариса сжала кулаки. Вышла из комнаты. Села на раскладушку и уткнулась лицом в ладони.
В этот момент дверь хлопнула. Вошел Олег, повесил куртку.
— Привет, — бросил он. — Что на ужин?
Лариса подняла голову.
— Я не успела. Работы много, твоя мама…
— Ира, ну серьезно? — он вздохнул. — Я целый день на ногах, хочется хоть дома поесть нормально.
— Я тоже целый день… — начала она.
— Ты дома сидишь, — перебил Олег. — Это не одно и то же.
Лариса молча встала и пошла на кухню. Достала из холодильника курицу, которую собиралась приготовить на завтра. Включила плиту.
Олег прошел в спальню к матери.
— Мам, как ты?
— Ой, Олежка, сыночек… Плохо мне. Лариса забыла таблетку дать…
— Как забыла?! — возмутился Олег и вышел на кухню. — Ты что, совсем обалдела? У матери давление!
— Я не забыла. Вот список, сам посмотри.
Он даже не взглянул.
— Мама говорит, что забыла. Значит, забыла.
Лариса стояла у плиты, помешивая курицу на сковороде, и чувствовала, как внутри что-то медленно, методично ломается.
Их сын, десятилетний Тимофей, появлялся дома все реже. Раньше он прибегал после школы, бросал портфель и тут же лез обниматься. Теперь задерживался в продленке, шел к друзьям, в парк, куда угодно.
Когда он все-таки возвращался, то сразу закрывался в своей комнате.
— Тима, ужинать, — позвала Лариса.
Он вышел, сел за стол молча. Ел, уставившись в тарелку.
— Как дела в школе?
— Нормально.
— Уроки сделал?
— Угу.
Олег ел рядом, листая телефон.
— Тим, бабушке нужно отнести ужин, — сказал отец, не поднимая глаз.
Мальчик застыл с вилкой в руке.
— Пап, я… у меня контрольная завтра…
— Это пять минут. Отнеси тарелку и все.
Тимофей нехотя встал, взял тарелку с протертой едой и понес в спальню.
Лариса услышала, как Галина Павловна сказала: «Ой, внучек, спасибо… А чего это так мало? Я еще хочу…»
Тимофей вернулся, сел за стол и доел свой ужин за три минуты. Потом исчез в комнате.
Вечером Лариса постучала к нему.
— Тим, можно?
— Заходи.
Он сидел в наушниках, делая вид, что учит математику.
Лариса села рядом.
— Сынок, все в порядке?
Тимофей снял наушники, помолчал.
— Мам, а когда бабушка уедет?
Лариса не знала, что ответить.
— Не знаю, Тим.
— А можно я будуночевать у Макса иногда? Здесь… тяжело как-то.
— Тяжело?
— Ну да. Она все время стонет. И вы с папой постоянно ругаетесь. Не хочу это слышать.
Лариса обняла сына.
— Прости, — прошептала она. — Прости.
На следующее утро Лариса проснулась в шесть. Олег уже собирался на работу, гремел на кухне чайником.
Из спальни донеслось:
— Лара! Лара, мне нужно в туалет!
Она поднялась с раскладушки, каждая мышца ныла от усталости. Помогла свекрови, вымыла судно, проветрила комнату, поменяла пододеяльник — ночью Галина Павловна снова его намочила.
Олег выпил кофе стоя.
— Слушай, сегодня совещание, вернусь поздно. Ужин оставь на плите.
— Олег, мне нужно сегодня съездить в издательство. Лично. Договор подписать.
Он остановился, держа куртку в руках.
— Серьезно? А мама?
— Я попрошу соседку Веру Ивановну зайти. Она согласилась. На пару часов всего.
— Чужого человека? К моей больной матери? — голос его стал жестким. — Нет.
— Олег, это два часа! Я все приготовлю, все лекарства разложу по времени, все объясню!
— Я сказал — нет, — он натянул куртку. — Ты нужна здесь. Это твоя работа сейчас.
— Моя работа — это работа! — не выдержала Лариса. — Из-за которой, между прочим, мы платим за половину счетов!
— Тогда работай. Никто тебе не мешает, — бросил он и вышел, хлопнув дверью.
Лариса осталась стоять посреди кухни. Руки тряслись.
Она взяла телефон, написала редактору: «Не смогу приехать. Извините. Вышлю договор курьером».
Ответ пришел через пять минут: «Лариса, это уже третий раз. Нам нужны надежные люди. Давайте пока возьмем паузу в сотрудничестве».
Она перечитала сообщение три раза. Потом медленно положила телефон на стол.
— Лара! — крикнула Галина Павловна. — Мне кушать! И телевизор включи!
Лариса приготовила кашу, налила в тарелку, понесла в спальню. Поставила на прикроватный столик, включила телевизор.
— Это что? — скривилась свекровь.
— Овсянка.
— Я овсянку не ем! Мне манку!
— Вчера вы просили овсянку.
— Не просила! Ты опять все путаешь! — голос ее стал капризным, детским. — Ты меня не слушаешь!
Лариса забрала тарелку, вернулась на кухню, сварила манку. Принесла.
Галина Павловна съела три ложки и отодвинула.
— Горячая. Обожглась.
Лариса забрала тарелку. Вернулась через десять минут с остывшей кашей.
— Холодная уже. Невкусно.
Что-то внутри Ларисы качнулось, как маятник, достигший предела.
Она поставила тарелку на стол и вышла из комнаты. Закрылась в ванной. Села на край ванны.
И заплакала. Тихо, судорожно, закрыв рот ладонью.
Она плакала десять минут. Потом умылась холодной водой, посмотрела на свое лицо в зеркале — серое, осунувшееся, с темными кругами под глазами — и вышла.
Вечером, когда Олег вернулся, Лариса сидела на кухне с чашкой остывшего чая.
— Ужин где? — спросил он.
— Не приготовила.
Он нахмурился.
— Почему?
— Потому что не успела. Потому что я сегодня потеряла работу. Потому что я больше не могу, — голос ее был ровным, пугающе спокойным.
— Что значит «не можешь»? — Олег сел напротив. — Ира, мы это обсуждали. Мама больна. Ей нужен уход. Я не могу ее бросить.
— Я не прошу тебя ее бросить, — тихо сказала Лариса. — Я прошу тебя нанять сиделку. Хотя бы на полдня. Я прошу тебя брать отгулы и сидеть с ней самому хотя бы раз в неделю. Я прошу тебя видеть, что я тону.
— Сиделка? На какие деньги? Ты же теперь вообще не работаешь!
— Я не работаю, потому что ты не даешь мне работать!
— Моя мать важнее твоей работы! — рявкнул Олег. — Ты моя жена! Это твой долг — быть рядом со мной в трудные времена!
— Это твоя мать, Олег! — выдохнула Лариса. — Твоя кровь, твоя ответственность! Я делаю для нее больше, чем родная дочь, а ты даже спасибо не скажешь! Ты приходишь, ужин требуешь, как будто я здесь прислуга! А наш сын из дома сбегает, потому что больше не может! Ты это вообще замечаешь?!
Олег встал, его лицо исказилось.
— Значит, ты хочешь сказать, что не будешь ухаживать за больной женщиной? За моей умирающей матерью?
В его глазах был немой упрек, холодный расчет. Он ждал, что она сломается. Что попросит прощения. Что скажет: «Конечно, буду, прости».
Но Лариса посмотрела на свои руки — красные, обветренные, пахнущие хлоркой даже после мытья — потом на дверь, за которой притаился Тимофей, и сказала:
— Нет. Больше не буду.
Повисла тишина.
— Что? — переспросил Олег.
— Я ухожу. Сниму квартиру. Заберу Тимофея. Ты будешь сам заботиться о своей матери или наймешь кого-то. Но я больше не могу.
— Ты… бросаешь меня? Сейчас? В такой момент? — в его голосе зазвучала паника.
— Я не бросаю тебя. Я спасаю себя и нашего сына, — Лариса встала. — Я три месяца умоляла тебя о помощи. Ты не услышал ни слова.
Она прошла в гостиную, достала сумку, начала складывать вещи.
Олег стоял в дверях.
— Если уйдешь — назад дороги не будет.
Лариса обернулась.
— Я знаю.
Она зашла в комнату к Тимофею. Он сидел на кровати, бледный.
— Собирайся. Мы уходим.
— Насовсем? — прошептал он.
— На время. Нам нужно передохнуть.
Мальчик молча кивнул и начал паковать рюкзак.
Когда они выходили, Галина Павловна закричала из спальни:
— Олег! Что там происходит? Олег!
Олег стоял в коридоре. В руках он сжимал пакет с памперсами — те самые, которые мать отказывалась носить.
Он швырнул пакет в сторону Ларисы. Она увернулась.
— Уходи! — прорычал он. — Мне такая жена не нужна! Я подам на развод!
— Я подпишу все бумаги, — спокойно сказала Лариса и взяла Тимофея за руку.
Дверь закрылась за ними.
На лестничной площадке Тимофей спросил:
— Мам, а что будет с бабушкой?
— Папа о ней позаботится. Или наймет кого-то. Это его выбор, — Лариса присела перед сыном. — Моя задача — позаботиться о тебе и о себе. Мы справимся.
Он обнял ее, крепко, отчаянно.
Через полгода Лариса узнала, что Галина Павловна умерла. Олег обвинял в этом только ее.
Но Лариса больше не чувствовала вины.
Она снова работала, Тимофей снова смеялся, и в их маленькой съемной квартире пахло не лекарствами и болезнью, а кофе и свободой.
Вопросы для размышления:
- Была ли у Ларисы реальная моральная обязанность ухаживать за свекровью, с которой у нее не было близких отношений, или «супружеский долг» — это манипуляция, которая перекладывает ответственность одного человека на другого?
- В какой момент забота о другом человеке перестает быть добродетелью и становится саморазрушением — и имеем ли мы право выбирать себя, даже если это выглядит как предательство в глазах других?
Советую к прочтению: