Чашка с чаем замерла в воздухе — Людмила Петровна едва не выплеснула её на клеёнчатую скатерть, всплеснув руками.
— Ну что вы, родные мои, неужели я для единственного сына пожалею? Живите! Квартира стоит, пыль копит. А так хоть живой дух будет. Вам всё равно ипотеку сейчас не потянуть, проценты грабительские, а тут — своё. Родное.
Катя переглянулась с Сергеем. В её взгляде читалась смесь недоверия и щенячьего восторга. Трёшка. Сталинка. Потолки три двадцать. Да, запущенная донельзя, последний ремонт видел ещё Брежнева молодым, но — бесплатно.
— Мам, ну мы же не просто так, — Сергей поправил очки, он всегда так делал, когда волновался. — Мы ремонт сделаем. Капитальный. Чтобы тебе потом… ну, или нам.
— Ой, да кому «потом», — отмахнулась свекровь, поджимая губы в улыбке мученицы. — Я же не вечная. Всё вам останется. Мне-то что нужно? Угол на даче да покой. Делайте под себя, гнездитесь. Я только рада буду, если внуки в красоте расти будут, а не среди этой рухляди.
Катя уже мысленно сносила стену между кухней и гостиной. Она видела паркет французской ёлкой — тот самый, который стоит как крыло самолёта, но они потянут, если не платить за съём. Она видела итальянскую плитку в ванной, хромированные смесители, свет, падающий сквозь новые окна.
— Людмила Петровна, мы тогда всё вычистим? — уточнила Катя. — Прямо до бетона?
— Да хоть до кирпича, деточка! — щедро разрешила свекровь. — Только, чур, коммуналку платите исправно. У меня пенсия не резиновая.
***
Энтузиазм первых дней ремонта похож на влюблённость. Ты не видишь недостатков — ты видишь потенциал.
Катя взяла отпуск. Сергей по вечерам и в выходные превращался из ведущего инженера в разнорабочего. Они выносили мусор мешками. Старый паркет, прогнивший, скрипучий, отрывался с мясом — таскали к контейнеру, срывая спины. Обои, наклеенные в десять слоёв, отходили вместе со штукатуркой, обнажая дранку.
— Смотри, Серёж, тут проводка ещё алюминиевая, в тряпичной оплётке, — Катя ковыряла стену отвёрткой. — Менять надо всё. Щиток переносить.
— Дорого выйдет, Кот, — вздохнул муж, вытирая лоб грязным рукавом.
— Зато для себя! — парировала она. — Ты же не хочешь пожара? Мама твоя сказала — делайте на века. Значит, медь, значит, автоматы ABB, значит, розетки Legrand.
Они вкладывали в эти стены не просто деньги. Они вкладывали туда свои отменённые поездки на море, новую зимнюю резину, которую так и не купили, Катины мечты о шубе (хотя какая шуба, когда пуховик ещё ничего). Каждый рубль, заработанный Сергеем на подработках, превращался в мешок «Ротбанда» или банку грунтовки.
Людмила Петровна наведывалась раз в месяц. Ходила по руинам, осторожно переступая через мешки с цементом, и цокала языком.
— Грязи-то, грязи… А это что, стена кривая была? Зачем выравнивать по маякам? Обои поклеили бы плотные — и не видно. Деньги только переводите.
— Мам, ну мы же хотим идеально, — оправдывался Сергей. — Чтобы углы девяносто градусов. Чтобы мебель встала без щелей.
— Ох, перфекционисты, — вздыхала она. — Лучше бы откладывали. Времена нынче неспокойные.
Но они не слушали. Они были в потоке. Стяжка пола сохла месяц — они ждали, ютясь у Катиных родителей. Заказывали двери из массива, ждали три месяца. Выбирали сантехнику — не Китай, а чешскую Ravak, чтобы на десять лет минимум.
«Ипотека на чужую совесть» — так шутил отец Кати, глядя на их траты. Катя обижалась. Какая же чужая? Это же мама Серёжи. Она же обещала. При свидетелях обещала.
***
Прошёл год.
Квартира преобразилась. Это была уже не «бабушкина нора», а картинка из интерьерного журнала. Стены цвета «утренний туман», скрытый плинтус, парящие потолки с контурной подсветкой. В ванной стояла большая акриловая чаша, плитка под мрамор сияла холодным благородством. Встроенная кухня с кварцевой столешницей обошлась в триста двадцать тысяч — как подержанная иномарка.
Катя гладила рукой эту столешницу и чувствовала физическое удовольствие. Это её дом. Каждая розетка продумана. Каждый выключатель — на удобной высоте. Каждый угол выверен по уровню.
Они въехали. Первую ночь спали на матрасе посреди пустой гостиной — кровать ещё не доставили — но были абсолютно, звеняще счастливы.
— Ну, зови маму на приёмку, — сказала Катя утром. — Пусть порадуется.
Сергей позвонил. Людмила Петровна приехала к обеду. Она была странно молчалива. Прошлась по квартире, потрогала бархатистые стены, заглянула в ванную, где сверкал хромом тропический душ.
— Богато, — резюмировала она. — Очень богато. Прямо дворец.
— Нравится? — Катя сияла.
— А то как же. Умеете вы пыль в глаза пустить.
Они сели пить чай на новой кухне. Людмила Петровна крутила в руках чашку из тонкого фарфора — тоже Катино приобретение.
— Ребятки, — начала свекровь, не поднимая глаз. — Тут такое дело. Я вот смотрю на всё это великолепие и думаю… Вы молодые, хваткие. Руки у вас золотые. Из ничего сделали красоту.
Катя напряглась. В животе неприятно ёкнуло.
— Я, знаете, давно мечтала к морю перебраться. В Анапу или Геленджик. Косточки погреть. А тут вариант подвернулся — подруга продаёт домик. Небольшой, но с садом. И цена хорошая. Но деньги нужны срочно.
Сергей перестал жевать печенье.
— Мам, ты о чём?
— О продаже, Серёженька. О продаже этой квартиры. Риелтор приходил, оценил. С таким ремонтом, говорит, она уйдёт миллионов на пять-шесть дороже, чем была. Как раз мне на домик хватит — и на жизнь останется.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом — тем самым ножом на той самой кварцевой столешнице.
— Подождите, — тихо сказала Катя. — Людмила Петровна. Вы же говорили… «Всё вам». Мы же сюда всё вложили. Все накопления. Кредит брали на мебель.
Свекровь подняла на неё ясные голубые глаза. Глаза человека, который абсолютно уверен в своей правоте.
— Катенька, ну я же не знала, что так жизнь повернётся. Здоровье-то не казённое. Мне климат нужен. А вы молодые, заработаете ещё. У вас опыт теперь есть. Возьмёте свою ипотеку, потихоньку выплатите. А мне ждать некогда — мне шестьдесят три года, сколько мне ещё отпущено?
— Мам, это предательство, — голос Сергея дрогнул. — Мы тут год горбатились. Мы миллиона полтора сюда вложили, не меньше. Ты не можешь нас просто выкинуть.
— Как это не могу? — удивилась Людмила Петровна. — Я собственник. Документы на мне. Я вас пустила пожить? Пустила. Денег за аренду брала? Не брала. Скажите спасибо, что пожили в человеческих условиях. А ремонт… ну, это ваша инициатива была. Я же не просила дорогие унитазы ставить. Можно было и обои подклеить.
— Неделя, — сказала она, вставая. — У меня покупатели уже в очереди на просмотр. Фотографии я им показала — те, что Катя в сети выкладывала. Людям очень понравилось. Так что собирайте вещички.
***
Три дня Катя лежала лицом в подушку. Сергей ходил по квартире как тень, звонил юристам, что-то кричал в трубку, потом бросал телефон.
— Без шансов, Кот, — сказал он на третий вечер. — Всё записано на неё. Чеков у нас половина не сохранилась, да и те, что есть — «материалы для ремонта». Доказать, что это неотделимые улучшения, можно. Статья 623 Гражданского кодекса — неотделимые улучшения, произведённые с согласия арендодателя, подлежат возмещению. Но согласие было устным, свидетелей формально нет, суды затянутся на год-полтора. А жить нам негде. И она продаст квартиру, пока мы судимся, — новому собственнику мы вообще никто.
Катя села на кровати. Глаза у неё были сухие и страшные.
— Неотделимые, говоришь? — переспросила она медленно. — А мы проверим, что тут отделимое.
Она встала и подошла к стене. Провела ладонью по фактурной штукатурке.
— Серёж, у нас болгарка есть?
— Есть. В гараже у отца. А зачем?
— Неси. И перфоратор. И шуруповёрт. И гвоздодёр. Зови своих — Лёху, Димона. Скажи, с меня ужин и благодарность до конца жизни.
— Кать, ты чего задумала? Вандализм? Нас же засудят.
— Никакого вандализма, — Катя холодно улыбнулась. — Мы забираем своё. Только своё. То, что купили за свои деньги. То, что можно снять, открутить, отсоединить. Демонтаж. Аккуратный, но тотальный. Пусть юристы потом разбираются, что тут было «неотделимое».
***
Работа заняла четыре дня. Это был самый странный «ремонт» в жизни друзей Сергея. Обычно они строили — а тут разбирали. Методично, слой за слоем.
Начали с самого дорогого.
Кухонный гарнитур разобрали по модулям. Кварцевую столешницу вынесли вчетвером, обливаясь потом. Встроенную технику — посудомойку, духовой шкаф, варочную панель — упаковали в плёнку и картон.
— Раковину снимаем? — спросил Лёха.
— Снимаем, — кивнула Катя. — И смеситель. Это Grohe, он шестнадцать тысяч стоил.
Дальше пошла сантехника. Ванну отсоединили от слива и вынесли. Унитаз сняли — пришлось разобрать часть гипсокартонного короба, чтобы добраться до креплений инсталляции. На месте осталась рама, вмурованная в стену, — её трогать не стали.
— Двери? — спросил Сергей.
— Конечно. Они из массива ясеня. Снимай вместе с коробками. Наличники аккуратно поддевай, они на клипсах.
Квартира стремительно пустела. Но Кате было мало.
— Ламинат разбираем. Он замковый, Quick-Step, сорок восьмой класс. Переложим на новом месте.
Пол в гостиной и спальне исчез, обнажив серую пыльную стяжку.
— Розетки и выключатели, — скомандовала Катя. — Все до единого. Это Legrand, серия Valena. Я за каждую по четыреста рублей платила.
Механизмы вынули из подрозетников. Из стен торчали пустые пластиковые стаканы с пучками проводов.
— Сами подрозетники оставляем, — сказала Катя. — Они копеечные. Мы не мародёры.
Оставались стены. Дорогая венецианская штукатурка смотрела на них с немым укором.
— Это не снять, — вздохнул Сергей. — Жалко. Столько труда.
Катя взяла шпатель.
— Не снять. Но и оставлять в подарок я не собираюсь.
Она подошла к стене и с силой провела шпателем крест-накрест. Глубокие борозды изуродовали идеальную поверхность.
— Это уже не «венецианка», — сказала она тихо. — Это просто стена с царапинами. Пусть перекрашивает.
Они ободрали обои там, где они были. Сбили плитку в ванной — итальянский керамогранит, который Катя выбирала три недели, отлетал с сухим треском, превращаясь в груду осколков.
— Хороший был клей, — заметил Димон, отбивая очередной фрагмент. — На совесть положили.
— На чью совесть? — горько усмехнулся Сергей. — Уж точно не на мамину.
К исходу четвёртого дня квартира выглядела хуже, чем до начала ремонта. Тогда это была просто старая квартира. Теперь — поле боя. Бетонные стены в царапинах и пятнах клея, стяжка в разводах, пустые проёмы без дверей, обрубки труб, заткнутые ветошью.
Ни одной лампочки. Ни одного плафона. Темнота и запах цементной пыли.
Они вывезли всё на арендованном фургоне. Четыре ходки. Даже подоконники сняли — пластиковые Möller, широкие, с матовым покрытием.
— Всё? — спросил Сергей, оглядывая разорённое пространство.
Катя стояла посреди бывшей гостиной с веником в руках. Она была серая от пыли с головы до ног, но глаза горели мрачным удовлетворением.
— Почти. Входную дверь мы тоже меняли.
— Кать, ну это уже перебор. Как квартиру без двери оставлять? Зайдёт кто попало.
— А мы старую деревянную, помнишь, в подвал снесли? Поднимите. Поставим на место. На два шурупа прикрутим — формально дверь есть. Закрывается? Закрывается. А ключи от нашей, металлической, — наши. Мы её с собой заберём, она двадцать восемь тысяч стоила.
***
Людмила Петровна явилась ровно через неделю, в девять утра. С ней была пара — солидный мужчина в пальто и женщина в норковой шубе. Покупатели.
— Проходите, проходите! — щебетала свекровь, доставая ключи. — Сейчас покажу вам эту красоту. Ремонт — закачаетесь. Дизайнерский.
Она вставила ключ в замок. Не подошёл. Попробовала ещё раз. Снова не подошёл.
— Странно, — пробормотала она, — может, дети замок поменяли…
Она толкнула дверь. Та подалась — и с грохотом рухнула внутрь, едва не придавив хозяйку. Это была старая деревянная дверь, державшаяся на честном слове и двух саморезах.
— Что за… — начала женщина в шубе.
— Наверное, съезжают ещё, не успели, — нашлась Людмила Петровна, шагая в темноту коридора. — Серёжа! Катя! Вы здесь?
Она нащупала выключатель. Пальцы провалились в пустое отверстие в стене. Никакого щелчка.
Тишина. В квартире гуляло эхо.
Свекровь достала телефон, включила фонарик. Луч выхватил кусок ободранной стены, пустой дверной проём, груду битой плитки у входа в санузел.
Покупатели застыли на пороге.
— Людмила Петровна, — ледяным тоном произнёс мужчина. — Это что? Вы нам фотографии дворца показывали. А здесь… руины.
— Я… я не понимаю… — лепетала свекровь, водя лучом по голым стенам. — Тут же ремонт был. Евроремонт. Паркет, плитка…
Она кинулась на кухню. Пусто. Только выводы канализации торчат из пола и труба, обрезанная под подключение газовой плиты. В ванную — полная разруха: бетон в потёках клея, ржавая рама инсталляции, торчащие фитинги.
В центре гостиной, на пыльной стяжке, лежал одинокий предмет. Старый гвоздь. И записка, придавленная куском штукатурки.
Людмила Петровна трясущимися руками подняла листок.
«Квартиру освободили. Чужого не взяли — ни рубля, ни гвоздя. Своё забрали. Удачной продажи. Ключи от старой двери (она сейчас в проёме) — под ковриком, если найдёте коврик. P.S. Стены загрунтованы, так что под обои или краску готово. Мы же ответственные».
— Это грабёж! — взвизгнула свекровь, и эхо радостно подхватило её голос, гоняя его по пустым комнатам. — Я в полицию! Они всё украли!
— Мы пойдём, — сухо сказал покупатель, беря жену под локоть. — Это несерьёзно. И, если позволите, совет: не подавайте никуда заявление. Вы им квартиру дали — они вам квартиру вернули. Боюсь, что юридически они правы.
***
Катя и Сергей сидели в кабине арендованного фургона. Кузов был забит под завязку: модули кухонного гарнитура, свёрнутый ламинат, двери, мешки с фурнитурой, коробки с техникой.
Сергей смотрел на дорогу. Руки на руле не дрожали, но костяшки побелели от напряжения.
— Куда теперь? — спросил он. — К твоим?
— К моим, — кивнула Катя. — Папа гараж выделит под наше добро. Перекантуемся пока. Плитка, конечно, погибла — ну и ладно. Зато опыт остался. И руки.
Она достала влажную салфетку, начала оттирать лицо. Сквозь серую маску пыли проступил румянец.
— Знаешь, что самое глупое? — вдруг хмыкнула она.
— Что?
— Я забыла унитаз помыть, прежде чем снимать. Неловко как-то получилось.
Они переглянулись — и расхохотались. Нервно, громко, до слёз. Истерика отпустила, оставив звенящую пустоту. Сергей включил радио. Играло что-то бодрое из девяностых.
Телефон Сергея завибрировал в кармане. На экране высветилось: «Мама». Он достал его, посмотрел, убрал звук и положил на приборную панель экраном вниз.
— Ипотеку возьмём, — сказал он. — Свою. Настоящую. На голые стены — пусть даже в панельке. Зато я точно буду знать: если вкручу туда саморез — этот саморез мой. И стена моя. И воздух в этой квартире мой.
— И совесть, — добавила Катя, глядя, как в зеркале заднего вида уменьшается знакомый двор. — Своя собственная, чистая совесть. Не в кредит у чужих людей.
Фургон подпрыгнул на «лежачем полицейском». В кузове что-то глухо стукнуло — доски, наверное, или дверные полотна.
Они ехали в новую жизнь. Без бесплатных квартир, без добрых мам с устными обещаниями, без иллюзий. Будет трудно, дорого и долго — но честно. И это стоило того разгрома, который они оставили позади.
***
Людмила Петровна сидела на перевёрнутом ведре из-под краски — единственном, что осталось в квартире. Покупатели давно ушли. Она была одна.
Смотрела на угол, где стояла кухня за триста двадцать тысяч, и пыталась понять, как так вышло. Ведь она хотела как лучше. Ну, для себя — это понятно. Но и для них тоже, в каком-то смысле. Жизненный урок. Чтоб не были наивными.
Взгляд упал на стену напротив окна. Там, где раньше висел кронштейн для телевизора, теперь белела свежая надпись — кто-то выцарапал её гвоздём прямо по грунтовке, крупными печатными буквами:
«СПАСИБО ЗА НАУКУ, МАМА»
Людмила Петровна смотрела на эти буквы, и в горле стоял ком. Не от раскаяния — какое раскаяние, она же в своём праве была. От обиды. И от понимания, что теперь придётся вывозить строительный мусор за свой счёт, делать хотя бы косметический ремонт, чтобы продать эту квартиру хоть за сколько-нибудь. А это нынче дорого.
Очень дорого.
За окном темнело. Фонарик на телефоне садился. А до выключателя было не дотянуться — потому что выключателя больше не было.