КОРОСТЕЛЕВ Михаил Ефимович
Известие о начале войны застало нас, троих выпускников Белебеевского педагогического техникума, на подъезде к городу Ульяновску на мосту через Волгу. В кармане у нас была положительная резолюция военкомата о направлении в Первое гвардейское училище тяжелых танков им. В. И. Ленина.
Сообщение о войне только укрепило нас в правильности принятого решения. Учились мы по сокращенной программе по 14-16 часов в день, конечно, без выходных, примерно, по такой схеме: теория, матчасть, танковые марш-броски, стрельбища, матчасть, теория.
И через шесть месяцев вместо двух лет отличникам присвоили звания лейтенантов, прилично сдавшим курс-звания младших лейтенантов, остальным-сержантов.
Я, лейтенант, с группой таких же офицеров, был направлен на Челябинский завод собирать «свои» танки КВ. Расшифровывался он-Клим Ворошилов, в честь легендарного маршала.
Конечно, мы, юнцы, при сборке выполняли работу: «подай, смотри, отнеси». Но когда начались работы по обкатке, пристрелке, настройке аппаратуры, мы на этом этапе выступали как танкисты, хозяева своих машин.
И в июне 1942 года я, 18-летний командир роты, командовал «самовыгрузкой» своих танков в Северной части Воронежа в 20-ти километрах от линии фронта. В роту тяжелых танков входило два взвода по два танка и мой танк командира.
Сорвав с рельсов несколько платформ, перевернув несколько танков, потыкав в землю стволами некоторых из них при сходе, а точнее, при сваливании 56-ти тонной махины прямо с платформы, состав, примерно, из 70-ти танков КВ, под бомбежкой немецкой авиации, можно считать, благополучно «саморазгрузился».
Учтя чужой отрицательный опыт, двум моим механикам-водителям с большой осторожностью удалось «разгрузить» на матушку-землю без ЧП пять наших ротных машин.
И начался отсчет фронтовой «работы»: оборонительные бои под Воронежем, на Северном Донце, отступление на Калач-Сталинград, схватки с немецкими танками и артиллерией, постоянные бомбежки немецкой авиации на марше и на оборонительных рубежах. В последнем случае непременным условием укрытия танка считалось спрятать его в земле. Тогда экипаж из пяти человек: командир, старший механик водитель, помощник механика, командир орудия, стрелок-радист, в любой обстановке прежде всего должны вырыть саперными лопатками танковый «окопчик», так, чтобы над поверхностью торчала только башня, что с выездом и въездом составляло, примерно, 30 кубометров вынутого грунта /около пяти камазов/. Конечно, мы знали, вероятность уцелеть больше, если вырыть окоп по правилам. Но это удавалось очень редко. Война ставила свои условия и не считаться с ними было невозможно. Поэтому если успевали спрятать танк хотя бы наполовину от положенного, считали, что еще повезло.
С июля по ноябрь 42 года, когда при отступлении мы вели упорные бои с наседавшим противником, превосходящим нас в технике. Мне, командиру роты тяжелых танков, ни разу не поступила ни одна команда от командира батальона. Управление было потеряно полностью. Приходилось самому ставить и решать боевые задачи, сообразуясь со сложившейся обстановкой, взаимодействуя с отступающими войсками.
Практически не было дня, чтобы мы не участвовали в стычках с немецкими танками, либо артиллерией, не сдерживали наступление немецкой пехоты, не спасались от бомбежек самолетов.
Когда в июле 42 года мы не пропустили немцев по мосту через Северный Донец, и я остался с тремя танками, меня, 18-летнего командира роты танков КВ, упросили взять под свое командование 14 различных танков. Среди них было 5 танков БТ-7, остальные-Т-34, и мы продолжали, отступая, вести тяжелые оборонительные бои.
Тогда же в июле 42 года на Воронежском направлении меня первый раз контузило. Прямое попадание снаряда в лобовую броню вызвало внутри кабины шар пламени и осколков, меня ударило затылком, и я отключился. Слава Богу не ранило. Отлежавшись, через пару дней я уже участвовал в боях.
В октябре 42 года мне присвоили старшего лейтенанта. А в ноябре 42 года, под Сталинградом, когда моя разношерстная поредевшая команда прибыла одной из последних в бригаде, отступая с боями от Северного Донца до Волги, командир бригады обнял меня и вручил орден «Красной Звезды» за бои при отступлении.
Затем участвовал в Воронежско-Касторненской наступательной операции. В феврале 43 года меня назначили на должность начальника штаба батальона тяжелых танков, а в марте 43 года мне присвоили звание капитана. В этой должности и в этом звании я и закончил свою войну. А до далекого еще дня Победы горел в танке. Опять повезло, весь экипаж чудом остался жив. Получили новый танк и снова был подбит. Ночью при свете фонарика на нейтральной полосе, на расстоянии выстрела прямой наводкой немецких танков, моему старшему механику-водителю удалось отремонтировать кучу поломок в пробитом моторном отделении. Из-под носа немцев наш танк с заклиненной башней своим ходом добрался до своих позиций. Участвовал в боях на Курской дуге и снова был контужен. В июле 43 года провалялся в медсанбате два дня и согласился лечь в госпиталь только тогда, когда поредевшую мою бригаду отправили на формирование в Тулу.
За Курское сражение в августе 43 года меня наградили Орденом Отечественной войны 2-й степени. После госпиталя меня списали «под чистую», давали инвалидность 2-й группы и направляли в военкомат по месту жительства. Но мне удалось еще немного повоевать. Прибившись к одной из танковых бригад, я участвовал в боях в Корсунь-Шевченковской операции, проехал всю Украину, освобождал город Черновцы в марте 44 года. Там и закончилась моя танковая одиссея.
Дальше началось переформирование в новую бригаду, а меня вместе с другими офицерами, с участием войск КГБ и МВД оставили на борьбу с бандеровцами в Прикарпатье, где я и встретил май 1945 года.
Мужание
Разве ж это бой, когда пять танков КВ, совершая днем, по приказу, марш на 300 километров, попадает под бомбежку немецкой авиации? И хотя мы были защищены лобовой броней 12 сантиметров, боковой-10, кормовой-8 и могли развивать скорость до 60 километров в час,-все равно мы были похожи на стайку зайчиков на открытом поле, где развлекаются охотники: попадут-не попадут! И здесь далеко не все зависело от мастерства атакующих и убегающих, немало зависело от везения.
Немецкая авиация уничтожала 20 процентов машин днем во время маршей, когда совершенно негде укрыться и процентов 10, когда нас «засекали» в танковых окопах и многократно «обрабатывали». Процентов 65-подбивалось в открытых боях против немецких танков и артиллерии, а последние 5 процентов потерь приходилось на прочие разные причины. Конечно, такой статистики тогда никто не вел и она довольно субъективна.
Но первая задача на дневных маршах, если уж не повезет и привяжется немецкая авиация,-укрыться в леске, ну, хотя бы в деревне. Когда это не удавалось и попадали под бомбежку, то чуть не при каждом разрыве бомбы все мы отчетливо слышали скрежет и стук по броне многочисленных осколков, как бы спрашивающих нас: «Живы пока? Ну, ну!» А иной раз такой запрос поступал, что в пору было осенять себя крестным знамением, и благодарить Создателя, что пронесло на сей раз, хотя почти все мы были коммунистами.
Не то чтобы мы не боялись попасть под бомбежку, ничего не боятся только безрассудные люди, но каждый раз, вылезая из танка и осматривая его раны, мы проникались все большим уважением к нашему дому на гусеницах. Мы знали, что вышли живыми в пятый раз, выйдем и в шестой, только бы не потерять ход.
И те, кто уцелел, только поначалу считали царапины на броне, и очень скоро перестали это делать, поскольку приходилось попадать под налеты ни три, ни четыре, ни пять раз, и мы, держа удары, быстро мужали. Наши новенькие КВ приобрели вид все повидавших машин, покрытых многочисленными боевыми шрамами.
Первый бой
Приказ моей роте из пяти КВ занять оборону в деревне Ольховка Воронежской области мы получили в июле 42 года. Задачей нам ставилось не допустить немецкой переправы с другого берега мелкой переходимой вброд во многих местах речушки.
Только мы успели закопаться в деревенских садах, как где-то в 11 часов дня нас начали бомбить. Эшелон за эшелоном несколько волн немецкой авиации сбрасывали на нас бомбы, но нам повезло. Перепаханы были три сада-и ни одного прямого попадания.
Однако, я вам скажу, наблюдать из щели, как все ближе ложатся бомбы к твоему дому-приятного мало. И главное-нечем гадам ответить.
Вскоре на противоположном берегу речушки, метрах в 800-х, показались немецкие мотоциклисты, а потом и несколько танков. Мы открыли огонь. Прямой наводкой 76-ти миллиметровое орудие моего танка могло уничтожить технику противника и на 1200 метров.
Раза три мы отгоняли немцев от речушки, и каждый раз после этого нас жестоко бомбили. Наконец, до ночи все успокоилось, а ночью, по приказу, мы уже мчались на Северный Донец. На следующий день нам стало известно, что деревушку поутру всю разбомбили.
Мост через Северный Донец
Надо сказать, с момента прибытия к мосту было полностью потеряно управление с командиром нашего батальона, и мы действовали по обстановке.
Генерал, командовавший переправой через мост, после моего представления ему, попросил моей танковой ротой обеспечить прикрытие переправы, многочисленных беженцев и отходящих наших войск. По разведданным к мосту двигались вражеские мотоциклисты, танки, пушки на прицепах, и они должны быть минут через 20.
Уточнив задачи, мы рассредоточились. Однако, скоро прилетели немецкие самолеты и началась бомбежка, и переправа вконец потеряла организованный характер.
Самолеты запросто могли бы разрушить мост, и тогда все, кто не успел переправиться на тот берег, в том числе и наши пять КВ, были бы обречены. Но такой задачи авиации, по-видимому, не ставилось, и они бомбами расчищали путь, уничтожая остатки нашей пехоты и техники, для подходящих к мосту своих соединений.
Я получил приказ отойти со своими танками на восточный берег с переходом через мост последних наших воинских подразделений и одновременно с появлением немецких мотоциклистов. Мы били прямой наводкой метров с 300, не давая наседавшей немецкой пехоте, мотоциклистам, машинам и танкам занять мост. Нас поддерживало несколько пушек 45-к из потрепанного артдивизиона и остатки пехоты какого-то полка.
Мы еле сдерживали натиск немцев, имевших, по всей видимости, приказ на наших плечах прорваться по мосту на восточный берег, закрепиться на нем и дать возможность перейти по нему основным наступающим силам.
Насколько мы «встали немцам костью в глотке»-чувствовали по непрекращающимся налетам авиации, и у нас росли потери. Вот тут мы особенно зауважали свою лобовую броню. От моего КВ отрикошетил танковый снаряд, и мы на время оглохли. В другие танки были попадания из стрелявшей в нас пушки. Тоже обошлось. Нахальничать мы немцам не дали: подожгли «самый нетерпеливый» танк, машину, «разнесли» несколько мотоциклов.
К вечеру, наконец, прогремел мощный взрыв, и мы с облегчением увидели рухнувший один пролет моста. Наши саперы все-таки его взорвали. В этот день на этом направлении и закончилась вражеская атака.
Безымянные дети войны
Весной юбилейного 1995 года по телевидению прошла передача, в которой рассказывались эпизоды военного времени про то, как кто-то потерялся совсем ребенком, у кого-то убили родителей, и его воспитал полк, каких-то сирот взяла чужая семья, кого-то определили в детдом.
Но до сих пор, по прошествии свыше 50 лет, сами уже дедушки и бабушки, они не теряют надежды, ищут своих родных и близких. Слышал, бывают удивительные случаи, что находят.
Ведя оборонительный бой в июле 42 года в одной деревеньке под Воронежем, нас, как обычно, «утюжила» немецкая авиация. При ее отлете, мы получили приказ срочно передислоцироваться. Когда мы вывели танки из окопов, горело несколько домов. У ближайшего дома на крыльце лежала убитая мать, и рядом «заливался во все легкие» ее младенец грудного возраста. Выскочив из танка, я схватил ребенка на руки и не знал, что делать. Ну, хоть бы рядом был один местный житель! Кроме моих танкистов вокруг никого не было. На счастье, в этот момент проезжали наши машины, и я упросил взять с собой и младенца. Я даже не знал-девочка это была или мальчик, и, конечно, до сих пор неизвестна его судьба.
Дай Бог, чтобы ребенок выжил, чтобы в жизни ему повезло. Было бы здорово, если бы он нашел своих родных или близких.
Предыдущая часть:
Продолжение: