ЛЕВИН Владимир Павлович
В самом начале войны мне удалось поступить на ускоренные курсы подготовки младшего офицерского состава Тульского училища, и в начале 1942 года младшим лейтенантом я попал в резервную часть на Северном Кавказе.
Вскоре с другими отходящими частями под натиском немцев мы откатились через Владикавказ до Чечни. Высоко проходимых машин практически не было и в зимнюю распутицу приходилось надрываться, вручную перетаскивая намертво застрявшие повозки, сами буксующие в грязи машины, пушки и прочую технику вместо лошадиной и машинной тяги.
А когда мы узнали, что прибыли итальянские стрелки с мулами, альпенштоками и прочей горной амуницией, не хуже экипированные, чем стоящая перед нами немецкая горная дивизия «Эдельвейс», мы поняли, что нами «хотят заняться всерьез». Отступать в горы с нашей экипировкой и неподготовленностью-это значило принять верную смерть, и мы вросли в землю, так что не сковырнуть. Нас сжали как пружину до самого упора и, естественно, она в таком состоянии не могла долго находиться.
Слава Богу, с подходом к нам свежих частей пружина начала распрямляться на Север.
И мне пришлось снова пройти с боями путь до Владикавказа. Военная судьба распорядилась так, что я оказался в степях под Сталинградом и принимал участие в событиях, хорошо всем известных.
Безжалостный молох войны прошелся рядом со мной и я уцелел. Свою войну я закончил после тяжелого ранения в 1944 году в звании капитана и в должности начальника штаба отдельного штурмового инженерно-саперного батальона. А то, что не раз был ранен, покалечен, не расстаюсь при ходьбе с костылем,-разве ж это в счет?
Ранение 48 лет спустя
Под Москвой, в гражданской больнице, в мае 1991 года зачитывали заключение: «Медицинская комиссия в составе Главного судэксперта товарища» ... в общем,-дальше все по протоколу. Комиссия подтвердила, тщательно осмотрев мой шрам на черепе, что действительно рана получена от пулевого ранения во время Великой Отечественной войны. По совокупности с представленными военными документами первого ранения в ногу, этого второго, только что подтвержденного ранения в голову, и третьего ранения в районе тазобедренного сустава, комиссия ВТЭК признала меня инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы /одного третьего ранения, пожалуй, хватило бы для такого заключения/.
А в весну 1943 года, остался единственный документ, где упоминалось ранение - это представление к медали «За отвагу». Там отмечалось: «За личное мужество и героизм, проявленные при выполнении...» и была фраза, что был ранен в голову, от госпитализации отказался, остался в строю. Но в представлении, скрепленном батальонной печатью, отсутствовали заключения медиков /да и не должны быть они в этом документе/, а потому, спустя почти 50 лет, он не признавался всеми инстанциями, и ранения как бы и не было.
А весной 43-го, когда я очнулся от контузии, и ощупал голову-вся ладонь была в густой крови - все было более, чем реально. Как и многих, меня удерживала боязнь потерять родную роту из-за госпитализации. И хотя часто это от нас не зависело, многие познали печальную участь расставания, и при малейшей возможности оставались в строю.
Его величество случай
Наверное, есть у войны свои законы. Обобщались типичные случаи. Писались определенные правила. Воевать по определенным правилам-это значит избегать неоправданных потерь. Но, видимо, каждый, кому хоть сколько-то пришлось воевать, может припомнить не один эпизод из своей фронтовой жизни, жизни своих друзей, свидетелем которых он был, когда они не укладывались ни в какие правила. Их нельзя предугадать. Их нельзя вычислить и, тем более, подложить соломки на то место, если бы знал, где упадешь. Скорее всего это и есть счастливый, а то и печальный случай. Говорят еще-«судьба».
Где-то в августе 1943 года под Витебском наш усиленный батальон, куда входила моя рота, должен был заменить сильно потрепанный после немецких атак полк. Командир батальона обсудил с нами, командирами рот, как мы должны были тихонечко в три часа ночи выдвинуться в район кладбища, в расположение полка. Какая рота должна занять левые, какая-правые ходы сообщения. Когда и как должен выводиться полк.
Все уточнили по карте, привязались к местности.
Ночью мы с помкомбата дошли до развилки дорог и решили подождать подходящий батальон. Все шло по плану. Помкомбата решил сделать пару затяжек, спрыгнул в рядом находящуюся щель. Мне почему-то смертельно захотелось есть, и я, скинув котомку, достал кусочек хлеба и сала и тоже присоединился к товарищу.
Вдруг началось такое, что минут семь мы лежали друг на друге под непрерывными разрывами снарядов и комьями падающей на нас земли. Когда налет прекратился, мы очухались и высунулись, - окружающую местность нельзя было узнать, так она была перепахана. Начнись налет на 15 минут позже, когда батальон подошел к развилке дорог, пришлось бы, наверное, уводить в резерв жалкие остатки батальона и существенно расширять кладбище. Но обошлось. Судьба на сей раз была к нам передом. Мы благополучно сменили полк.
На утро из динамиков перед позицией полка на русском языке немцы обращались к Ивану и спрашивали: не надоел ли нам сталинский шоколад /так они называли семечки/ и русская махра. Приглашали Ивана перейти на их сторону, обещали настоящий немецкий шоколад и хорошее курево. Кстати, спросили они, как себя чувствует командир полка подполковник Тимофеев? А подполковник Тимофеев чувствовал себя, может быть, и не совсем хорошо, но его на оборонительных позициях уже не было.
Мы поняли, что замена прошла скрытно. А налет был случайным.
Третий-парабеллум
Даже в сентябре 43 года считалось довольно престижным, если командир отделения, взвода, роты или батальона имел трофейное оружие. Все знали, как правило, на таких должностях оружие добывалось лично, когда с немцами «сшибались лоб в лоб» чаще в обороне, реже в атаке, и все понимали, что оно просто так не доставалось. Когда штабисты или какое начальство прибывало на передовую, всегда трофейное оружие было предметом зависти и порой откровенно его клянчили.
Когда я, ротный, с пистолетом в руке в пылу атаки скатился в небольшой овражек с двумя бойцами и увидел там плотную группу немцев, то со страху я тогда начал вдруг орать что-то в таком духе: «Первый взвод справа, второй взвод слева... -пока, продолжая бежать, мы не уперлись в них, тоже, видимо, застигнутых врасплох.
«Бросай оружие,-надрывался я,-остервенело размахивая «ТТ», а двое солдат с автоматами держали их на прицеле. И неизвестно как все могло бы обернуться в эти считанные секунды, не достань один из 18 немцев из кармана шинели свой парабеллум и не передай его мне со словами: «Her kapitan, ich bin nicht feuer!» /Господин капитан, я не стрелял!/. Его парабеллум действительно весь был перевязан бинтом.
Остальные немцы побросали оружие, правильно оценив обстановку, видя, как в овражек сбегают слева и справа мои ребята.
Захватили мы одних «унтеров», непонятно, как и с какой целью здесь оказавшихся. Но у меня был приказ атаковать, и лишь на несколько минут я смог задержаться, чтобы проконтролировать их разоружение, организовать конвоирование и отправку в штаб.
Так к моему «ТТ», маленькому бельгийскому браунингу, лежащему всегда в кармане, прибавился парабеллум.
Орден Отечественной Войны
В этом же бою меня ранило осколком в районе тазобедренного сустава с левой стороны, и я на пять месяцев «загремел» в госпиталь. Там я узнал, что представлен к Ордену Отечественной Войны 1 степени, минуя вторую. «Поднашумели» мы тогда с этими «унтерами». Как всегда, награды получили и те, кто к этому эпизоду не имел ни малейшего отношения.
Я уже закончил лечение, и врачи выдали заключение: «Признан ограниченно годным к строевой службе 1 степени». Я был переведен в штаб формировавшегося Одесского округа, а мой орден «не думал искать меня». Когда в штабе я упомянул о наградном листе, то, к удивлению, относительно быстро все проверили и вскоре из рук в руки, там же мне вручили Орден Отечественной Войны 2 степени, тяжелый, массивный, с серебром, имевший пятизначный номер. Я подумал, что в «инстанциях» мне снизили степень и вопросы не задавал. В то время я, 22-х летний мальчишка, был рад и этой награде.
Много позже, уже в мирное время, в соответствии с наградным листом мне его обменяли на скромный Орден Отечественной Войны 1 степени. В отличии от подобных орденов, вручавшихся в годы войны, он не имел ни позолоты, ни серебра. Этот орден имел уже шестизначный номер.
А на 40-летие Победы в Великой Отечественной войне, когда Генсеком был Черненко, я получил второй Орден Отечественной Войны 1 степени, которым награждали всех, кто воевал и был ранен. Но эти ордена, раздававшиеся миллионами, имели уже вид обыкновенного значка.
Свой орден 1 степени, с четырехзначным номером, я так и не имею. Видит Бог, есть одни по достоинству, но разные ордена.
Предыдущая часть: