Телефон заорал в семь утра. Ирина вздрогнула, опрокинула кружку с остывшим чаем на клавиатуру и схватила трубку, уже зная, кто там.
— Ирочка, я тут подумала...
Голос матери был вкрадчивым, почти ласковым. Это пугало больше, чем привычный крик.
Ирине только исполнилось пятьдесят. Главным её достижением была тишина. Однокомнатная квартира на окраине, кот Василий и работа бухгалтером на удалёнке. Не хватала звёзд с неба, но свой угол ценила больше всего на свете. Для русской женщины за сорок пять счастье — не принц на белом коне, а когда никто не трогает.
Елена Петровна, мама Ирины, жила иначе. В свои семьдесят два она была женщиной корпулентной, громкой и деятельной. Её трёхкомнатная «сталинка» в центре города стояла как памятник ушедшей эпохе: высокие потолки, лепнина и счета за коммуналку, от которых у Елены Петровны повышалось давление.
— Ира, ты не понимаешь! — кричала она обычно в трубку так, что Василий подпрыгивал. — Я тут одна как в склепе! А эти квитанции? Они же нас душат!
Елена Петровна была из тех женщин, кто не умеет жить для себя. Ей нужна была сцена, зрители и, желательно, подчинённые. Муж умер десять лет назад, подруги либо болели, либо разъехались по дачам, и вся нерастраченная энергия матери обрушивалась на Ирину.
Но сегодня крика не было.
— Мы же с тобой две одинокие женщины. Зачем нам эти клетушки? Давай съедемся.
Ирина поперхнулась чаем.
— Мам, ты чего? Мы же поубиваем друг друга через неделю.
— Не говори глупостей! — отмахнулась мать. — Я всё посчитала. Продаём мою, продаём твою. Покупаем дом. Хороший, каменный, с участком. Ты же всегда мечтала о розах!
Ирина действительно мечтала. О земле, о кресле-качалке, о том, чтобы выйти утром с кофе на крыльцо.
— Мама, это сложно. Ремонт, переезд...
— Я всё беру на себя! — торжественно объявила Елена Петровна. — Моя квартира стоит дорого. Денег хватит на готовый дом и ещё останется. Ты только поможешь с оформлением, ты же у нас умная, с цифрами работаешь. Будем жить как королевы. Я на первом этаже, ты на втором. Никто никому не мешает. Воздух, природа, свои огурчики.
У Ирины как раз начались проблемы с соседями сверху — там въехала молодая семья с двумя детьми и пианино. А на работе намекнули, что грядёт сокращение штатов. Мысль о своём доме вдруг показалась спасением.
Сомнения грызли её месяц.
— Ира, ты с ума сошла? — говорила подруга Ленка. — Съезжаться с матерью в пятьдесят? Это приговор.
— Лен, ну она же стареет. Всё равно придётся ухаживать. А так — дом. Свой дом! Я смогу собаку завести. И потом, это же экономия. Мамина пенсия, моя зарплата...
— Смотри, — качала головой Ленка. — Бесплатный сыр только в мышеловке.
Но Ирина уже листала объявления. Картинки загородной жизни манили. Ей казалось, что там, за городской чертой, и отношения станут другими. Чище, спокойнее. Мама ведь тоже устала, она просто хочет заботы.
Решение приняли под Новый год. Как в омут головой.
Елена Петровна развила бурную деятельность. Риелторы бегали за ней стайками. Она торговалась, ругалась, проверяла каждый угол. Ирина только подписывала бумаги.
— Видишь, доча, — гордо говорила мать, выходя из МФЦ. — Я всё для нас делаю. Всё для семьи.
Продали быстро. Квартира Елены Петровны ушла за хорошие деньги. Однушку Ирины тоже пристроили.
Дом выбрали в тридцати километрах от города. Двухэтажный, из пеноблоков, обшитый сайдингом. Участок десять соток, банька. Правда, внутри требовалась косметика, но Елена Петровна махнула рукой:
— Обои поклеим, шторы повесим — и живи! Главное — стены!
Оформили на маму. «Так проще с налогами, я пенсионерка», — убедила она тогда. Ирина не придала значения. Они же семья.
Сделка состоялась.
Переезд назначили на конец января. Самое тяжёлое время: снег вперемешку с грязью, ветер, серость.
Первый звоночек прозвенел, когда делили комнаты.
— Ирочка, — сказала мама, стоя посреди пустой гостиной. — Я подумала, мне на первом этаже будет шумно. Тут кухня, входная дверь. Давай я наверх? Там спальня большая, с балконом.
— Мам, мы же договаривались. У тебя ноги, лестница крутая.
— Ничего, я ещё крепкая! Зато вид какой. А ты тут, поближе к хозяйству. Кухня рядом, удобно.
Ирина промолчала. Ладно. Пусть радуется.
Второй звоночек был финансовый.
— Мам, надо бы бригаду нанять, обои переклеить, плинтуса прибить, — предложила Ирина, когда вещи были свалены в кучу.
— Зачем деньги тратить? — удивилась Елена Петровна. — Ты у меня рукастая, я помогу. Сами справимся. Куда нам торопиться?
Деньги от продажи квартир лежали на счёте у мамы. «Так надёжнее, я старшая, я и держу банк», — заявила она тогда. Ирина не спорила. Она же вложила меньше.
Февраль навалился бытом. Оказалось, что дом — это не только розы и кофе на крыльце. Это котёл, который нужно регулировать. Это вода, которая пахнет железом, если не поменять фильтры. Это снег, который надо чистить, иначе ворота не откроются.
Ирина работала. Её удалёнка никуда не делась, только интернет за городом ловил через пень-колоду. Приходилось бродить с модемом по всему дому в поисках сигнала — то на лестницу, то к окну в прихожей.
— Ира! — кричала мама сверху. — Ира, иди сюда! Я не могу банку открыть!
— Мам, у меня совещание!
— Какое совещание? Ты же дома сидишь! Подойди на минуту, матери помочь трудно?
Ирина спускалась, открывала банку, поднималась, извинялась перед коллегами. Через полчаса снова:
— Ира! Кот нагадил, убери!
— Мам, это твой кот теперь тоже.
— Я наклоняться не могу, у меня спина!
К вечеру Ирина падала без сил. А Елена Петровна, выспавшаяся днём, требовала общения.
— Давай чай попьём, поговорим. Ты совсем со мной не общаешься. Уткнулась в свой компьютер.
— Мам, я работаю. Я деньги зарабатываю.
— Ой, какие там деньги, — фыркала мать. — Копейки. Вот если бы не я, где бы мы жили? Под забором?
Это «если бы не я» стало звучать всё чаще.
Приближалось 23 февраля. Праздник, к которому в их чисто женском коллективе отношение было специфическое. Обычно они просто поздравляли знакомых мужчин и съедали тортик.
Но тут Елена Петровна решила устроить «смотрины».
— Надо соседей позвать. Познакомиться. Люди мы новые, нужно налаживать связи.
— Мам, каких соседей? Мы никого не знаем.
— Вот и узнаем! Я видела, справа живёт приличный мужчина, военный бывший, кажется. И слева пара приятная.
— Мама, я не хочу гостей. У меня отчётный период, я не высыпаюсь.
— Ты всегда была нелюдимой! — обиделась мать. — Поэтому и мужа не удержала. Людям нужно общение!
Ирина скрипнула зубами. Тема бывшего мужа была запретной, но мама доставала этот козырь, когда аргументы заканчивались.
В итоге Ирина весь день 22-го числа стояла у плиты. Мама руководила.
— Салат режь мельче! Кто так огурцы кромсает? Ира, достань сервиз, тот, с золотой каймой. Нет, не этот, другой! Ты что, не помнишь, где что лежит? В моём доме порядок должен быть!
«В моём доме». Ирина замерла с ножом в руке.
— В нашем доме, мам.
— Ну конечно, в нашем. Но купила-то его я. На мои деньги. Твоей жалкой конуры и на баню бы не хватило.
Ирина проглотила ком в горле. Молча дорезала салат.
Гости пришли. Сосед справа, Пётр Ильич, действительно оказался отставником, шумным и любителем выпить. Соседи слева, Валя и Сергей, принесли свои соленья и сразу начали учить жизни:
— Ой, а чего у вас забор такой хлипкий? Снесёт ветром.
— А септик какой? Топас? Зря. Надо было бетонные кольца.
Елена Петровна цвела. Она сидела во главе стола, разливала настойку собственного приготовления и рассказывала, как героически решилась на переезд.
— Я всегда говорила дочери: Ира, надо жить на земле! Она-то боялась, сомневалась. А я взяла и сделала!
Гости кивали, хвалили хозяйку. Ирина бегала: принеси, подай, убери грязное, нарежь чистое.
— А дочка-то у вас молчунья, — заметил Пётр Ильич, опрокидывая очередную стопку. — Ирочка, выпейте с нами!
— Я не пью, — буркнула Ирина.
— Ой, она у нас такая, — махнула рукой мама. — Вся в себе. Работа у неё такая, цифры одни. Скучная.
Ирине захотелось встать и уйти. Прямо в тапочках, в снег. Но она сидела и улыбалась. Потому что идти было некуда.
После праздника наступило похмелье. Не алкогольное, а душевное.
Елена Петровна решила, что теперь она — владычица морская.
— Ира, деньги за интернет платишь ты. Ты им пользуешься.
— Ира, свет нажгла — плати. Я телевизор смотрю редко.
— Ира, надо купить машину навоза. Весна скоро. Дай денег.
— Мам, у меня зарплата только пятого. Я же всё потратила на продукты к столу.
— Ой, да что там те продукты! Картошка да курица. Не прибедняйся. Ты же экономишь теперь, за квартиру не платишь.
Ирина попыталась объяснить:
— Мам, какая экономия? Дом «ест» больше квартиры. Отопление, вывоз мусора, интернет этот золотой. Я отдаю почти всё.
— Значит, плохо работаешь! Ищи подработку. Я тебя кормить не нанималась.
Это было несправедливо. Продукты покупала Ирина. Бытовую химию — Ирина. Лекарства маме — Ирина. Мамина пенсия и остаток от продажи квартиры лежали неприкосновенным запасом «на чёрный день».
— Мам, давай посчитаем, — предложила Ирина однажды вечером, вооружившись блокнотом. — Вот расходы за месяц...
Елена Петровна даже смотреть не стала.
— Ты что, с родной матерью счёты сводить будешь? Кусок хлеба считаешь? Постыдилась бы! Я тебе всё отдала! Жильё, жизнь свою! А ты... Неблагодарная!
Она картинно схватилась за сердце и ушла к себе наверх. Через пять минут оттуда донёсся звук телевизора на полной громкости. Смотрела какой-то сериал про несчастную любовь.
Ирина поняла, что попала в ловушку. Юридически дом был оформлен на маму. Теперь она жила в чужом доме на птичьих правах. Приживалка. Служанка.
Елена Петровна входила в её комнату — маленькую, бывшую гостевую — без стука.
— Ира, ты спишь? Время восемь! Вставай, надо снег чистить!
— Мам, сегодня воскресенье.
— И что? Снег выходных не знает. Я уже час на ногах.
Ирина вставала. Брала лопату. Чистила. Злость копилась внутри тёмным тяжёлым сгустком.
Она начала замечать мелочи, которые раньше не видела при редких встречах. Как мама чавкает. Как она перебивает. Как она оставляет везде включённый свет. Как она перекладывает вещи Ирины: «Я тут прибралась, у тебя беспорядок».
— Не трогай мои бумаги! — сорвалась Ирина, не найдя важный договор.
— Не кричи на мать! Я как лучше хотела! Валялись на столе, пыль собирали. Я в ящик убрала.
— Это не пыль! Это документы!
— Подумаешь, важная птица. Документы у неё.
Наступил март. Воздух стал прозрачным, пахло талой водой и тревожным ожиданием. 8 Марта надвигалось как грозовая туча.
Ирина хотела просто тишины. Купить торт, подарить маме цветы и лечь с книжкой.
Но у Елены Петровны были другие планы.
— Ира, надо звать гостей. Валю с Сергеем, Петра Ильича. И тётю Галю из города выпишем, она давно просилась посмотреть.
— Мам, нет. Пожалуйста. Я устала.
— Ты всегда устала! Молодая женщина, а ведёшь себя как старуха. Я в твои годы горы сворачивала!
— Мам, денег нет на стол.
— Я дам! — царственно кивнула мама. — Купишь икры, рыбки красной. Шампанского хорошего. Праздник же! Женский день!
Она достала из шкатулки десять тысяч рублей.
— Вот. Ни в чём себе не отказывай.
Ирина смотрела на купюры. Десять тысяч. На компанию гостей. Икра, рыба, шампанское.
— Мам, этого едва хватит.
— Умей хозяйничать! Акции ищи. Ты же хозяйка или кто?
Ирина «хозяйничала». Искала по скидкам, готовила из того, что было. Пекла пироги, потому что это дешевле, чем покупать готовое.
8 марта с утра мама была в парадном настроении. Причёска, брошь, надушенная «Красной Москвой».
— Ирочка, с праздником! — она протянула дочери набор кухонных полотенец. — Вот, в хозяйстве пригодится. А то твои совсем застиранные.
— Спасибо, мам. — Ирина протянула в ответ коробку хороших конфет и сертификат в магазин косметики, купленный с кредитки.
— Ой, зачем мне косметика? — скривилась мать. — Я что, краситься буду? Лучше бы блендер купила, старый совсем плохой. Ну ладно, дарёному коню...
Гости приехали к обеду. Тётя Галя, мамина сестра, громкая и бестактная, сразу пошла с ревизией по дому.
— Ну, Ленка, молодец! Хоромы отгрохала! А обои чего такие дешёвые? И плитка в ванной криво положена.
— Это Ира выбирала, — тут же перевела стрелки мама. — Я ей доверила, а она... Ну, что выросло, то выросло.
Ирина на кухне резала хлеб. Руки дрожали. «Что выросло, то выросло».
За столом снова были тосты за «прекрасных дам», за «хранительниц очага».
— А давайте за хозяйку дома выпьем! — провозгласил Пётр Ильич. — За Елену Петровну! Такую усадьбу подняла! Героиня!
— Спасибо, Петенька! — зарделась мама. — Да, непросто было. Всё сама, всё на своих плечах. Дочь-то у меня неприспособленная, всё за ней доглядывать надо.
Ирина поставила блюдо с горячим на стол. Громко. Тарелки звякнули.
— Ира, аккуратнее! Разобьёшь!
Внутри у Ирины что-то щёлкнуло. Лопнула пружина, которую сжимали полгода.
— Сама? — тихо спросила она.
— Что? — не расслышала мать.
— Ты сказала «всё сама»? — голос Ирины стал звонким, чужим. — А кто обои клеил? Кто грядки копал? Кто тебя по врачам возит? Кто продукты таскает?
За столом повисла тишина. Тётя Галя застыла с вилкой у рта.
— Ира, ты чего? — испуганно моргнула мама. — Ты выпила, что ли?
— Я трезвая. Абсолютно трезвая. Я продала свою квартиру, отдала тебе деньги, работаю тут как каторжная, а ты меня перед людьми унижаешь? «Неприспособленная»?
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Елена Петровна. — В моём доме! Рот открывать! Да ты здесь никто! Нищенка! Если бы не я, жила бы в своей конуре и плесенью дышала!
— Лучше плесенью, чем с тобой! — крикнула Ирина.
Она сорвала с себя фартук, швырнула его на пол и выбежала из комнаты. Хлопнула дверь. Потом вторая — входная.
Ирина стояла на крыльце, хватая ртом холодный мартовский воздух. Её трясло. Слёзы текли по щекам, замерзая на ветру.
Куда идти? В город? Автобус будет только завтра. К Ленке? На чём? Денег на такси нет.
Она посмотрела на темнеющее небо. В окнах дома горел свет, слышались голоса. Там продолжали праздновать. Без неё. Даже веселее стало, напряжение ушло.
Ирина постояла пять минут. Замёрзла. Пошла в сарай, где стоял старый диван, вынесенный «на выброс», но так и не выброшенный. Села, обхватив колени.
Василий, кот, просочился следом. Ткнулся мокрым носом в руку.
— Ну что, Васька, — прошептала она. — Вот мы и приехали.
Она вернулась в дом через час. Когда гости начали расходиться.
Прошла мимо матери, которая демонстративно мыла посуду, гремя тарелками.
— Явилась? — бросила Елена Петровна, не оборачиваясь. — Проспалась? Чтобы завтра духу твоего тут не было.
Ирина не ответила. Она молча прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Повернула защёлку.
Утром она не уехала. И через день не уехала. Ехать было некуда. Квартиры нет, сбережений нет. Зарплаты хватало только на еду и текущие расходы. Снимать жильё и одновременно копить на новое — нереально.
Они остались жить вместе.
Только жизнь эта стала другой.
Они поделили полки в холодильнике. Верхняя — мамина, нижняя — Ирины.
Они перестали здороваться.
Елена Петровна купила себе отдельный чайник и унесла его к себе наверх. Она теперь демонстративно закрывала свою комнату на ключ, когда выходила в огород. «Мало ли, что у тебя на уме», — читалось в её взгляде.
Ирина перестала готовить на двоих. Варила себе кашу, ела прямо из кастрюльки, стоя у окна.
Если они встречались в коридоре, то вжимались в стены, чтобы не коснуться друг друга даже одеждой.
— Ты за свет не заплатила свою часть, — говорила мама, вешая на дверь Ирины бумажку с расчётами.
— Перевела на карту, — отвечала Ирина, не открывая двери.
Дом, о котором они так мечтали, превратился в коммуналку. Холодную, неуютную, наполненную молчаливой враждой. Розы, которые Ирина всё-таки посадила весной, зацвели, но радости не принесли. Мама назло ей срезала лучшие бутоны и поставила у себя в комнате.
— Мой участок, что хочу, то и делаю, — сказала она, когда Ирина увидела обрубки стеблей.
Ирина промолчала. Она теперь часто молчала. Она копила деньги. По рублю, по копейке. Она знала, что это займёт годы. Пять, может, десять лет. Но у неё появилась цель. Не розы. Не дом. А свобода.
А пока...
— Ира! Коту воды налей! — крикнула мама со второго этажа.
Ирина вздохнула, отложила книгу и пошла наливать воду. Кот-то не виноват.
Через неделю после скандала Ирина купила маленький замок и врезала его в дверь своей комнаты. Мама увидела стружку на полу, поджала губы, но ничего не сказала. На следующий день на двери маминой комнаты появился амбарный засов.
Война перешла в позиционную фазу.
Ирина перестала выходить из комнаты по вечерам. Поставила у себя электрическую плитку, варила кофе тайком, чтобы запах не дразнил «хозяйку». Василий, хитрый котяра, научился лавировать между двумя лагерями: у мамы он ел дорогую колбасу, у Ирины спал под боком, мурлыча успокоительное.
Однажды ночью Ирине стало плохо. Сердце колотилось как бешеное, в глазах темнело. Давление. Она лежала и думала: «Если я сейчас умру, мама найдёт меня только через пару дней, когда запах пойдёт. Или когда деньги за свет не придут».
Стало страшно. И смешно.
Она поползла на кухню за таблетками. Аптечка была общая, висела в ванной.
На лестнице встретила маму. Та спускалась с тонометром в руках, бледная, растрёпанная.
Они замерли. Две тени в ночных рубашках.
— Тоже прижало? — хрипло спросила мама.
— Угу.
— Валидола нет. Кончился.
— У меня капотен есть. В комнате.
Ирина пошла к себе, открыла замок, вынесла пластинку таблеток. Мама взяла, не касаясь пальцев дочери.
— Воды принеси, — скомандовала она привычным тоном. Но тут же осеклась. — Пожалуйста.
Ирина принесла стакан. Они стояли в коридоре, пили лекарство. Тикали часы. Кот тёрся об ноги, не понимая, почему хозяйки не кричат друг на друга.
— Холодно тут, — сказала мама, кутаясь в шаль. — Дует от двери. Надо уплотнитель поменять.
— Я куплю. С зарплаты.
— Ну купи. Я половину отдам.
Они разошлись по комнатам. Не помирились. Не обнялись. Просто две старые больные женщины, запертые в одной подводной лодке.
Утром на столе лежала половина суммы за уплотнитель. И два пирожка с капустой. Подгорелых, но съедобных.
Ирина взяла деньги. Пирожки оставила. Не потому что гордая. Просто не хотела быть должной. Даже за пирожок.
Она вышла на крыльцо. Снег таял, обнажая чёрную грязную землю. Где-то там, в глубине, спали корни её роз. Выживут или нет — неизвестно.
— Ничего, — сказала она сама себе. — Перезимуем.
Сосед Пётр Ильич вышел на своё крыльцо, потянулся, крякнул.
— Здорово, соседка! Чего смурная такая? Весна же!
— Весна, — согласилась Ирина. — Слякоть, грязь и тоска.
— Ну, ты скажешь тоже! — хохотнул сосед. — Зато своё! Земля!
— Ага. Земля.
Ирина посмотрела на дом. Сайдинг местами отошёл, крыльцо покосилось. Дом требовал рук, денег и любви. А в нём была только глухая ватная тишина и запах корвалола.
Она вернулась внутрь. Захлопнула дверь. Щёлкнул замок.
Жизнь продолжалась. Бессмысленная и беспощадная, как русский бунт, только тихая. Квартирный вопрос не испортил их, нет. Он их просто пережевал и выплюнул в этот сайдинговый рай.
Ирина включила компьютер. Цифры ждали. Цифры не предают, не стареют и не требуют благодарности. С ними было просто.
За стеной мама громко разговаривала по телефону с тётей Галей:
— ...Ой, да хорошо живём! Душа в душу! Ирочка мне помогает, я ей. Воздух свежий, птички поют... Ты приезжай летом, шашлыки пожарим!
Ирина надела наушники и включила музыку погромче.
Вечером было Прощёное воскресенье.
Телефон звякнул. Сообщение от мамы (из соседней комнаты): картинка с ангелочками и надпись «Прости меня за всё». Рассылка. Такую же она отправила тёте Гале, соседям и, наверное, парикмахерше.
Ирина посмотрела на экран. Ангелочки блестели блёстками.
Она ничего не ответила. Положила телефон экраном вниз. За стеной мама громко включила телевизор. Шёл концерт. Кто-то пел про мамины глаза и родительский дом.
Ирина надела наушники, включила аудиокнигу и выключила свет.
Завтра понедельник. Надо жить дальше. Вдвоём. Врозь. Навсегда.
Параллельные прямые не пересекаются. Даже если они живут в одном доме. Особенно если они живут в одном доме.