Свекровь пришла без звонка. Я только успела накормить Лёшку, он сидел в стульчике, размазывал кашу по столику, а я вытирала пол под ним. Дверь открылась ключом — у неё были запасные, Дима дал ещё когда мы въехали.
— Ох, Катенька, — она скинула пальто прямо на кресло, — я тут мимо шла, думаю, зайду, внука проведаю.
Мимо она шла из своего района в наш — сорок минут на метро. Но я промолчала, вытерла руки о фартук.
— Проходите, Тамара Ивановна. Чай будете?
— Не откажусь.
Она взяла Лёшку на руки, прижала к себе. Он захныкал — незнакомая тётя, чужой запах духов. Я протянула руки, забрала сына.
— Ой, что это он? — свекровь насупилась. — Меня не узнаёт?
— Он маленький ещё. Капризничает.
— Странно. Димочка в его возрасте всех любил.
Я поставила чайник, достала печенье. Лёшка затих у меня на руках, уткнулся носом в плечо.
— Катя, а можно вопрос задам? — Тамара Ивановна села за стол, сложила руки. — Только ты не обижайся, я так, из любопытства.
Внутри что-то сжалось. Когда она так начинала, ничего хорошего дальше не следовало.
— Да, конечно.
— А у тебя в роду все такие... темненькие?
Я замерла с чайником в руке.
— В смысле?
— Ну волосы, глаза. Лёшенька вот совсем на вас с Димой не похож. У нас все светлые, а он такой смуглый.
— Тамара Ивановна, — я медленно налила чай, — Лёша на моего отца похож. У папы тоже тёмные волосы были.
— Были?
— Он умер, когда мне пятнадцать было.
— А фотографии есть?
Я поставила чашку перед ней, села напротив. Лёшка сопел на руках, начинал засыпать.
— Есть. Но я не понимаю, к чему вопрос.
Она отпила чай, поморщилась.
— Сахар забыла положить.
Я встала, принесла сахарницу. Села обратно. Ждала.
— Просто Димочка вчера звонил, — свекровь размешивала сахар ложечкой, не глядя на меня, — жаловался, что вы поругались. Говорит, ты нервная стала, срываешься на него. А я подумала — может, совесть мучает?
— Совесть? За что?
— Ну мало ли. Женщины разные бывают. Может, загуляла когда, а потом ребёночка приписала.
Воздух застыл. Я смотрела на неё и не верила, что слышу это. Лёшка дёрнулся во сне, я прижала его крепче.
— Что вы сейчас сказали?
— Катенька, ты не кипятись. Я же не обвиняю, просто спрашиваю. Вот смотрю на Лёшеньку — и ни одной черты Диминой. Совсем. Как будто чужой ребёнок.
— Уходите.
— Что?
— Уходите отсюда. Сейчас же.
Тамара Ивановна отставила чашку, выпрямилась.
— Ты чего распетушилась? Я матери Димы, между прочим. Имею право знать, кто мой внук на самом деле.
— У вас нет никакого права говорить мне такое. Вы оскорбляете меня и моего ребёнка.
— Да успокойся ты. Я просто хочу разобраться. Может, анализ какой сдать? ДНК там этот, как его...
Я встала. Лёшка проснулся, заплакал. Я качала его, а сама смотрела на свекровь и чувствовала, как внутри всё холодеет.
— Тамара Ивановна, берите пальто и уходите. И ключи оставьте на столе.
— Ключи? Какие ключи?
— От нашей квартиры. Положите на стол и уходите.
Она вскочила, лицо пошло пятнами.
— Ах вот как! Значит, правду говорю, раз так реагируешь! Честной женщине бояться нечего!
— Уходите, пока я не позвонила Диме.
— Звони, звони! Расскажу ему всё, что думаю! Сынок мой с работы гнёт спину, а ты тут с чужим ребёнком сидишь!
Дверь хлопнула. Я осталась стоять посреди кухни с орущим сыном на руках. Качала его, шептала что-то успокаивающее, а сама тряслась.
Диме позвонила сразу, как уложила Лёшку спать. Руки дрожали, пока набирала номер.
— Привет, солнце, — он ответил на третий гудок, голос усталый. — Что случилось?
— Дим, твоя мать тут была.
— Знаю, она говорила, что зайдёт.
— Она меня обвинила в измене.
Пауза. Шум машин на фоне — он, видимо, на улице стоял.
— Что?
— Сказала, что Лёша не от тебя. Что я загуляла и ребёнка приписала.
— Катя, ты чего несёшь? Мама такого не могла сказать.
— Могла. Сказала. Даже про анализ ДНК заикнулась.
Дима выдохнул. Я слышала, как он прикуривает — бросал же месяц назад.
— Слушай, она просто переживает. Ты же знаешь, какая мама — всегда во всё лезет, контролирует. Это от любви.
— От любви не обвиняют в таком.
— Кать, ну не драматизируй. Может, она просто так сказала, не подумав.
— Дима, она требовала фотографии моего отца. Спрашивала, все ли в моём роду тёмные. Это было не просто так.
Он помолчал. Я ждала, что он возмутится, скажет матери позвонит, разберётся. Но он молчал.
— Дим, ты же понимаешь, что это бред? Что Лёша твой сын?
— Понимаю, конечно. Просто мама права в одном — он действительно не похож на меня.
Мне стало холодно.
— То есть как?
— Ну смотри объективно. Я светлый, ты светлая, а Лёшка весь в тёмных тонах. Глаза карие, волосы чёрные. Это же странно, согласись.
— Дима, ты издеваешься?
— Я просто говорю, что вижу. Мама обратила внимание, и я задумался. Генетика — штука сложная, конечно, но всё равно...
Я положила трубку. Просто нажала отбой и сидела, уставившись в стену. Телефон сразу зазвонил — Дима перезванивал. Я сбросила. Он звонил ещё раз. И ещё. Я отключила звук и пошла проверить Лёшку.
Он спал в кроватке, раскинув руки. Тёмные ресницы на смуглых щёчках, чёрные кудряшки на подушке. Красивый мой мальчик. Точная копия моего отца — я помнила его по фотографиям, хотя он умер так давно.
Села рядом на пол, прислонилась спиной к кроватке. В голове крутилось: как они смеют? Как он смеет?
Ночью Дима пришёл поздно. Я не спала, лежала в темноте, смотрела в потолок. Он разделся, лёг рядом.
— Кать, ну что ты психуешь? Давай поговорим нормально.
— О чём говорить?
— Ну вот так нельзя. Мама переживает, я переживаю. Давай просто сдадим этот анализ и все успокоятся.
Я села на кровати, включила лампу. Дима зажмурился от света.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Ну подумай сама — сдадим, всё подтвердится, мама отстанет. Какие проблемы?
— Проблема в том, что ты не веришь мне.
— Я верю, но...
— Никаких «но», Дима. Либо ты мне веришь, либо нет. Если веришь — никакие анализы не нужны.
Он потёр лицо руками.
— Катя, я устал. Целый день на ногах, домой прихожу — скандал. Давай завтра поговорим.
— Нет, давай сейчас. Ты правда думаешь, что я могла тебе изменить?
— Я не знаю, что думать.
Тишина. Только часы на стене тикали.
— Понятно, — я встала, взяла подушку. — Я на диване буду.
— Кать, ты чего? Иди сюда.
— Не хочу спать с человеком, который считает меня шлюхой.
— Да никто тебя так не считает! Господи, ну что ты слова в рот вкладываешь!
Я вышла из спальни, закрыла дверь. Легла на диван, укрылась пледом. Слёзы текли сами — беззвучно, в подушку. Я не всхлипывала, просто лежала и плакала.
Утром Дима ушёл рано, даже не попрощался. Я покормила Лёшку, оделась, поехала к маме. Она жила на другом конце города, виделись мы нечасто — то у неё дела, то у меня. Но сейчас мне нужна была она.
— Катюш, что случилось? — мама открыла дверь, увидела моё лицо и сразу поняла. — Заходи, рассказывай.
Я рассказала. Всё — про свекровь, про Диму, про анализ. Мама слушала, качала Лёшку, который проснулся и хныкал.
— Сволочи, — сказала она тихо. — Сволочи чёртовы.
— Мам, что мне делать?
Она посадила Лёшку на коврик с игрушками, села рядом со мной.
— Слушай меня внимательно. Завтра берёшь Лёшку, документы, вещи самые нужные и приезжаешь ко мне. Здесь и будете жить, пока не разберётесь.
— Мам, я не могу так.
— Можешь. И должна. Катя, он в тебе усомнился. Твой муж, отец твоего ребёнка, усомнился в том, что ты ему верна. Это не лечится разговорами.
— Может, правда сдать этот анализ? Просто чтобы закрыть тему.
Мама взяла меня за плечи, посмотрела прямо в глаза.
— Не смей. Слышишь? Не смей унижаться. Ты не должна доказывать свою честность. Это он должен верить тебе, потому что ты его жена. А если не верит — значит, грош цена этому браку.
Я вернулась домой вечером. Дима сидел на кухне, пил пиво, смотрел в телефон.
— Где ты была?
— У мамы.
— Позвонить не могла?
— Мог и ты позвонить. Не позвонил.
Он отставил банку, потёр лицо.
— Катя, мама сегодня приезжала ко мне на работу.
— И?
— Устроила сцену. Говорит, ты её выгнала, ключи забрала. Плакала, убивалась. Коллеги уже косо смотрят.
— Мне жаль твоих коллег.
— Катя, хватит. Давай решим этот вопрос. Завтра едем, сдаём анализ, через неделю результаты — и всё, точка.
— Нет.
— Как нет?
— Просто нет. Я не буду сдавать никакие анализы.
Дима встал, прошёлся по кухне.
— То есть ты отказываешься доказать, что Лёша мой сын?
— Я отказываюсь унижаться.
— Это не унижение. Это нормальная процедура.
— Для тех, у кого есть сомнения. У меня их нет. А у тебя?
Он остановился у окна, смотрел на улицу.
— Катя, я люблю тебя. И Лёшку люблю. Но мама задала вопрос, и я теперь не могу его выкинуть из головы. Понимаешь? Каждый раз смотрю на сына и думаю — а вдруг?
— Вдруг что? Вдруг я шлюха, которая родила от другого мужика и тебе подсунула?
— Не говори так.
— А как говорить? Ты именно это и имеешь в виду.
Дима развернулся, посмотрел на меня.
— Хорошо. Допустим, ты не сдашь анализ. Что дальше? Будем жить с этим вопросом между нами? Я буду смотреть на Лёшку и сомневаться, ты будешь обижаться и злиться. Годами так тянуть?
— Не будет никаких годов, — я встала, взяла сумку. — Завтра я съезжаю. К маме. С Лёшкой.
— Что? Куда съезжаешь?
— Ты слышал. Пока ты не разберёшься, кто для тебя важнее — жена с ребёнком или мамочка со своими тараканами.
— Катя, это шантаж.
— Нет. Это защита. Я не позволю вам обоим травить мне жизнь.
Я ушла в спальню, закрылась. Дима ломился в дверь, кричал что-то про истерички и манипуляции. Потом хлопнула входная дверь — он ушёл. Я легла на кровать, смотрела в потолок. Завтра. Завтра соберу вещи и уеду.
Утром я начала паковать сумки. Детская одежда, памперсы, смеси, игрушки. Лёша ползал по полу, не понимая, что происходит. Я старалась не плакать — потом, потом поплачу, когда он уснёт.
Дима пришёл в обед. Увидел сумки, побледнел.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Катя, подожди. Давай ещё раз поговорим.
— Не о чем говорить.
Он сел на диван, обхватил голову руками.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Тогда поверь мне.
— Я верю.
— Врёшь.
Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза красные, небритый, помятый.
— Катя, мама сказала, что если мы не сдадим анализ, она от нас откажется. Совсем. Не будет помогать, не будет общаться.
— И что?
— Как и что? Она же моя мать.
— А я кто? А Лёша кто?
— Вы моя семья. Но и она семья.
Я застегнула молнию на сумке, взяла Лёшку на руки.
— Дима, запомни. Либо ты сейчас скажешь матери, что она не права и пусть извинится. Либо я ухожу. Третьего не дано.
— Катя, не ставь ультиматумы.
— Это не ультиматум. Это граница. И если ты её не видишь, то мне с тобой не по пути.
Я вышла из квартиры. Спустилась на лифте, вызвала такси. Дима не побежал следом, не остановил. Просто сидел на диване и молчал.
У мамы я прожила неделю. Дима звонил каждый день, просил вернуться, обещал всё уладить. Я не верила. Свекровь тоже звонила — плакала в трубку, говорила, что не хотела обидеть, что просто переволновалась. Я слушала и молчала.
На восьмой день Дима приехал. С цветами, с игрушкой для Лёшки. Сел на кухне у мамы, пил чай. Молчал долго, потом заговорил.
— Я съездил к матери. Поговорили. Серьёзно так, первый раз за много лет. Я сказал ей всё, что думаю. Что она не имеет права вмешиваться в нашу жизнь. Что ты моя жена, Лёша мой сын, и никаких анализов не будет.
— И что она?
— Плакала. Обижалась. Потом вроде успокоилась. Сказала, что извиняется. Не знаю, насколько искренне, но сказала.
Я смотрела на него и не знала, верить или нет.
— Дим, а ты веришь мне?
Он взял мою руку, сжал.
— Верю. Прости, что засомневался. Прости, что не защитил сразу. Я был дураком.
— Был.
— Катя, вернись. Пожалуйста.
Я посмотрела на маму. Она пожала плечами — мол, решай сама.
— Хорошо. Но с условием. Твоя мать приезжает только по приглашению. Ключи ей не даём. И если она хоть слово скажет про анализы или про то, что Лёша не наш — я ухожу насовсем.
— Договорились.
Мы вернулись. Жизнь вроде наладилась. Свекровь действительно извинилась — приехала с тортом, плакала, обнимала Лёшку. Я приняла извинения, но тепла к ней не почувствовала. Да и не могла уже.
Иногда ловлю её взгляд на Лёше — изучающий, недоверчивый. Она старается, но я вижу. И знаю, что где-то глубоко внутри она всё равно сомневается. Просто молчит теперь.
А я больше не боюсь. Не боюсь её мнения, не боюсь обвинений. Потому что я знаю правду. И мой сын знает, что мама его любит. А остальное неважно.