— Дробь ушла в небо. Запах пороха ударил в нос.
— Ты что, совсем спятила? Это наша корова! Суд скоро решит!
— Нет у вас ничего! — крикнула Лида, спускаясь с крыльца. — Уходите!
Степан шагнул к ней, протянул руку:
— Пойдём со мной, племянница. Поговорим по‑хорошему.
Евдокия опустила ружьё, целясь ему в грудь.
— Один шаг, — сказала она тихо. — Один шаг — и я не промахнусь.
Тишина. Только коровы мычали в хлеву. Вдали завыла сирена.
— Бежим! — Фёдор дёрнул Гришу за рукав.
Но милицейский УАЗик уже въезжал во двор. Фары выхватили троих мужчин, прижавшихся к стене фермы. Из машины выскочили двое — лейтенант и сержант.
— Руки за голову! Всем на землю!
Утром в отделении Гриша и дяди сидели за решёткой — злые и трезвые. Следователь, молодой мужчина с усталым лицом, разложил перед собой бумаги.
— Объясняйте, граждане! Зачем на чужую территорию ломились?
— Не чужую! — Гриша протянул документы. — Мы законные опекуны девочки. Вот документы. Мы имеем право на имущество.
Следователь взял бумаги, пробежал глазами, нахмурился.
— Опекунство… Долговые расписки… — Он посмотрел на Лиду и Евдокию, сидевших напротив.
— Что скажете?
— Это подделка, — Лида выпрямилась. — Мама не подписывала эти бумаги. Её не стало, а они всё забрали.
— Подделка? — Следователь почесал подбородок. — Нужны доказательства.
Виктор Павлович Громов узнал о происшествии от Зинаиды. Приехал на хутор вечером, принёс пакет с продуктами.
— Как вы, Лидия Анатольевна?
— Плохо, — призналась она. — Они говорят, что опекуны. Что всё их…
Громов сел за стол, снял очки, протёр их.
— Знаю я хорошего адвоката. Алексей Данилович. Молодой, но принципиальный. Берётся за сложные дела. Поможет.
— У меня нет денег на адвоката, — Лида опустила голову.
— Мы договоримся, — Громов похлопал её по руке. — Справедливость должна восторжествовать.
Алексей Данилович приехал на следующий день — высокий, худой, в потёртом костюме, с портфелем, набитым бумагами. Глаза — умные, быстрые.
— Рассказывайте всё сначала.
Лида рассказала. Он слушал, записывал, кивал.
— Хорошо. Будем драться. Но надо быть готовой к худшему. У них документы. У нас только ваши слова.
Первый суд состоялся летом 1996 года в районном центре. Жара стояла невыносимая. Зал набит людьми: Евдокия, Зинаида, Иван Кузьмич, Громов, работницы с фермы. На другой стороне — Гриша с дядями и их адвокат, пожилой циник с масляным голосом.
Судья, старик в мятом костюме, читал дело монотонно. Адвокат Гриши встал, представил доказательства: долговые расписки с подписью Анны, документ об опекунстве. Свидетели из Калиновки один за другим подтверждали: Анна брала деньги, не возвращала, опекунство оформляла сама.
Алексей Данилович пытался оспорить, задавал вопросы, но свидетели твердили одно.
— Они запуганы, — прошептал он Лиде. — Боятся Гришу.
Судья стучал молотком.
— Опекунство признать законным. Корова и заработанные средства подлежат передаче законным опекунам.
Лида не поняла сразу. Потом до неё дошло — она проиграла. Зорьку заберут. Деньги заберут. Ферму… Горло сжало. Евдокия сжала её руку так, что костяшки побелели.
— Это ещё не конец, — прошептала она. — Слышишь? Не конец.
Ночью Лида сидела у хлева, обхватив колени. Зорька лежала рядом — тёплая, живая. Она гладила её по морде, и слёзы текли по лицу.
— Я сдаюсь, Зорька. Не могу больше. Может, мне просто уехать? В другой город? Начать всё заново?
Хотелось бросить всё и бежать, как тогда, три года назад. Только теперь некуда было бежать.
Евдокия вышла из дома, села рядом на охапку сена. Молчала долго. Потом заговорила жёстко, без жалости:
— Ты думаешь, только у тебя горе? Я потеряла мужа, сына, ферму. Всё. Но не сломалась.
Лида молчала.
— Твоя мать бы постыдилась такой дочери!
Девушка дёрнулась, как от удара.
— Не смейте! Не смейте говорить о маме!
— А я буду, — Евдокия схватила её за плечо. — Анна была бойцом. Я её знала. Она работала, не жаловалась, растила тебя одна. Она бы не сдалась.
— А ты что?
Лида закричала сквозь слёзы.
— Я боролась! Три года боролась! И что? Они всё равно всё забрали!
— Ещё не забрали, — Евдокия встряхнула её. — Есть второй суд. Областной. Алексей сказал, будет искать доказательства. Ты или боец, или тряпка. Выбирай.
Лида смотрела на неё сквозь слёзы. Евдокия смотрела в ответ — суровая, беспощадная, любящая.
— Или я ошиблась в тебе? — спросила она тихо.
Молчание. Лида вытерла слёзы ладонью.
— Нет. Вы не ошиблись.
Они обнялись — крепко, отчаянно. Впервые за все три года по‑настоящему.
Алексей Данилович не спал неделями. Ездил в Калиновку, расспрашивал, записывал, проверял. Нашёл доктора, который лечил Анну в последние дни.
— Она была без сознания, — рассказывал старик. — Последнюю неделю вообще не приходила в себя. Ничего подписывать не могла.
Нашёл соседку, тётю Машу, которая видела, как Гриша приносил бумаги к умирающей Анне.
— Он ей руку водил, — призналась старуха. — Я из окна видела. Подумала, законно всё, помогает…
А теперь вот ключевым стало другое. Алексей проверил нотариуса, заверившего документы. Оказалось, дальний родственник Гриши. При экспертизе выяснилось: подписи датированы задним числом, сделаны после кончины Анны.
— У нас есть дело! — Алексей ворвался на хутор с горящими глазами. — Железное дело!
Весна 1997 года. Областной суд. Новый судья — женщина лет пятидесяти, с седой прядью в волосах, строгая, но с живыми глазами.
Алексей представлял доказательства одно за другим: показания доктора, соседки. Эксперт‑графолог дал заключение: подписи поддельные, сделанные не рукой покойной. Нотариуса привели в зал. Он потел, отводил глаза. Под давлением прокурора сломался:
— Да, я заверил. Гриша попросил. Он родственник. Я думал…
Свидетели из Калиновки больше не боялись. Рассказывали правду: как Гриша запугивал, как обещал разобраться с теми, кто против него.
Судья вызвала Лиду:
— Расскажите вашу историю.
Лида встала, сжала края кофты, чтобы руки не дрожали. Говорила спокойно, с достоинством — о матери, о том, как её выгнали, о Зорьке, которая спасла её, о ферме, которую она возродила своими руками.
Зал слушал, не шелохнувшись. Прокурор требовал уголовного наказания. Судья удалилась на совещание. Ждали час. Евдокия держала Лиду за руку. Зинаида шептала молитвы. Иван Кузьмич крестился.
Судья вернулась.
— Встать, суд идёт!
Все встали.
— Документы признать поддельными. Опекунство аннулировать. Усадьбу в Калиновке вернуть законной владелице — Лидии Анатольевне Морозовой. Подсудимых Савельева, Морозовых Фёдора и Степана приговорить к пяти годам лишения свободы за мошенничество.
Зал взорвался аплодисментами. Лида не сдержалась, заплакала, уткнувшись в плечо Евдокии. Та гладила её по голове, сама плача. Зинаида обнимала их обеих. Громов жал руку Алексею. Иван Кузьмич крестился, шепча благодарственную молитву.
Через месяц пришло письмо. Почерк — кривой, дрожащий. Лида развернула листок:
«Лида! Я болен. Туберкулёз. Наверное, помру скоро. Твоя мать заставила меня поклясться беречь тебя. Я предал. Жадность съела. Прости, не прошу освобождения. Просто прости!»Гриша
Она читала, и слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Показала Евдокии.
— Что будешь делать? — спросила та.
Лида взяла ручку, написала короткий ответ:
«Я прощаю. Но Зорька всегда была моей. Мама знала».Лида
Запечатала конверт, отправила. Прощение освободило что‑то внутри — тяжёлое, колючее. Она не забудет. Но простит.
Потому что мать научила бы её именно этому.