— Совсем забыла про день рождения. После того как не стало мамы этот день ничего не значил.
— Откуда вы знаете? — спросила Лида.
— У Ивана Кузьмича. Он у тебя документы когда‑то видел, — ответила Евдокия.
Она налила чай.
— Ешь! С днём рождения тебя, доченька!
Горло перехватило. Лида смотрела на пирог, на Евдокию — и не могла сдержать слёз. Первый день рождения. Кто‑то вспомнил. Кто‑то испёк пирог.
— Спасибо! — прошептала она, обнимая Евдокию. — Спасибо вам за всё!
Евдокия гладила её по спине — неловко, но нежно.
— Ты мне дочкой стала. Настоящей.
Они сидели, пили чай, ели пирог — и в доме было тепло, как не было уже много лет.
Вечерами они сидели на крыльце, пили чай из старого самовара. Закат окрашивал небо в розовое и золотое, ласточки чертили воздух. Лида обхватывала кружку руками, слушала.
Евдокия рассказывала — медленно, с паузами, словно вытаскивала из себя занозы:
— Петя построил эту ферму за три года. Сам. Я помогала — носила брёвна, месила глину. Коленка, видишь, до сих пор кривая, — она похлопала себя по ноге. — Упала тогда с крыши, когда черепицу укладывали. Петя кричал: «Дуся, ты с ума сошла!» А я смеялась.
Лида улыбалась. Трудно было представить эту суровую женщину смеющейся.
— А Коля? — спросила она тихо.
Евдокия замолчала. Потом вздохнула:
— Коля был светлый. Не по годам умный. Хотел ветеринаром стать, животных лечить. Всё книжки читал. В школе первым был.
Голос дрогнул.
— Четырнадцать ему было. Как тебе тогда?
Лида взяла её за руку. Старая кожа была сухая, холодная.
— Я в город уехала тогда, в шестьдесят седьмом. К сестре на день рождения. Петя с Колей остались. Говорили, починят крышу фермы, — Евдокия закрыла глаза.
— Вернулась — всё горело. Ферма, дом. Соседи сказали — лампа керосиновая упала. Петя пытался вытащить Колю, не смог. Сгорели оба.
— Бабушка Дуся…
— Я винила себя, — хозяйка смотрела в пустоту. — Думала: зачем мне жить? Зачем? Закрыла ферму, заколотила доски. Двадцать пять лет не заходила туда.
Лида прижалась к её плечу.
— Теперь вы снова нужны, — прошептала она. — Мне нужны. Ферма нужна. Вы дали ей новую жизнь. И мне тоже.
Евдокия обняла её — неловко, судорожно. Заплакала. Впервые за все эти годы. Слёзы текли по морщинистым щекам, капали на Лидину шаль.
— Доченька моя, — шептала она сквозь слёзы. — Доченька.
Весной 1995 года на рынке появился человек в сером костюме — высокий, с аккуратной бородкой, в очках. Подошёл к прилавку, оглядел сыры придирчивым взглядом.
— Можно попробовать?
Лида отрезала тонкий ломтик, протянула. Мужчина пожевал, прищурился. Попросил ещё. Попробовал. Кивнул.
— Это лучшее, что я пробовал за последние годы. Кто делает?
— Я, — Лида выпрямилась.
Он оглядел её с любопытством.
— Сколько вам лет?
— Семнадцать.
— Вот как, — он достал визитку, протянул. — Виктор Павлович Громов. Владелец сети магазинов «Продукты». У меня четыре точки в городе. Хочу закупать ваш сыр. Сто голов в месяц. Платить буду хорошо.
Лида взяла визитку. Руки задрожали. Сто голов. Это огромные деньги. Это выход на новый уровень.
— Я… я не знаю, справлюсь ли, — выдавила она.
— Подумайте, — Громов улыбнулся. — Приходите ко мне в офис. Обсудим детали.
Он ушёл, а Лида стояла, сжимая визитку, и не могла поверить.
— Берись! — Зина тряхнула её за плечо. — Это же удача! Таких не упускают!
Вечером Лида рассказала Евдокии. Та сидела за столом, чистила картошку.
— Я боюсь, — призналась Лида. — Вдруг не справлюсь. Это же сто голов! Мы сейчас двадцать в месяц делаем!
Евдокия отложила нож.
— Справимся, — сказала она твёрдо. — Вместе. Наймём кого‑нибудь в помощь. Дарью из деревни возьмём — она работящая.
Лида обняла её.
— Спасибо.
Осенью Зинаида прибежала на хутор — запыхавшаяся, с красным лицом.
— Лида! — крикнула она с порога. — Я их видела!
— Кого?
— Твоих дядей. На рынке были. Спрашивали о тебе. Говорят, Петька‑пьяница тебя видел, в Калиновку весточку передал.
Лида побледнела. Евдокия выглянула из дома.
— Что случилось?
— Дяди узнали про меня, — Лида сжала кулаки. — Они придут. Я знаю.
— Пусть приходят, — Евдокия вышла на крыльцо, опираясь на палку. — Я их не боюсь.
Но страх поселился в сердце. Лида работала, улыбалась, разговаривала — а внутри всё сжималось.
«Они придут. И заберут всё».
Зорька заболела внезапно. Утром встала, пошла на выпас, а к вечеру лежала в хлеву, тяжело дыша. Не ела, не пила — только глаза закатывала.
— «Доктора!» — кричала Лида, бегая вокруг неё. — «Евдокия Петровна, зовите ветеринара!»
Ветеринар приехал вечером — старый, угрюмый мужик с потрёпанной сумкой. Осмотрел корову, покачал головой.
— Инфекция. Тяжёлая. Лучше усыпить.
— Что?! — Лида шагнула к нему. — Нет! Вы лечите!
— Лечить долго, дорого, — он пожал плечами. — И не факт, что выживет, а мучиться будет.
— Это моя Зорька! — Лида схватила его за рукав. — Она меня спасла. Когда мне было некуда идти, она была со мной. Я её не брошу!
Ветеринар вздохнул.
— Тогда вот, — он достал из сумки пузырьки, шприцы. — Колоть три раза в день. Поить тёплой водой с мёдом. Может, выкарабкается.
Две недели Лида не выходила из хлева. Спала на сене рядом с Зорькой, колола уколы, поила, гладила по морде, разговаривала:
— Не смей умирать, слышишь? Не смей! Мы ещё столько сделаем с тобой!
Поставки сорвались. Громов звонил, недовольный:
— Где сыр? Я рассчитывал на вас!
— Корова больна, — объясняла Лида хрипло. — Ещё неделя, и всё наладится.
— Неделя? Мне нужны гарантии. Я думаю расторгнуть контракт.
Лида бросила трубку, заплакала от бессилия. Евдокия принесла ей чай, села рядом.
— Верность дороже денег, — сказала она. — Громов подождёт или не подождёт — его дело. А Зорька — одна.
Через две недели Зорька встала. Слабая, похудевшая, но живая. Попила воды, пожевала сено. Лида обнимала её, ревела в рыжую шерсть.
Молоко, которое Зорька стала давать после выздоровления, было особенно жирным, густым. Лида сделала из него партию сыра — он получился необыкновенным, ароматным, тающим во рту. Громов попробовал и простил все задержки.
Конец 1995‑го. Предновогодняя суета на рынке. Лида раскладывала сыры на прилавке, улыбалась покупателям. Евдокия стояла рядом, кутаясь в старую шубу.
— Лида Морозова? — голос заставил её обернуться.
Гриша. За ним — дяди Фёдор и Степан. Гриша постарел, лысина увеличилась, золотая цепь потускнела. Дяди выглядели потрёпанными, пропитыми.
— Вот ты где, пачерица! — Гриша усмехнулся. — Богатеешь, значит?
Рынок затих. Люди смотрели.
— Что вам нужно? — Лида встала прямо.
— Корову верни! — Степан шагнул вперёд. — Нашу корову. И деньги за наследство плати!
— Зорька — моя, — Лида сжала кулаки. — Вы мне её отдали. При свидетелях.
— Ты несовершеннолетняя была, — Гриша достал бумаги. — У меня документы. Я — твой опекун.
Степан потянулся к её руке:
— Пойдём, решим всё спокойно.
Удар палки по руке прозвучал как выстрел.
— Уберите руки от ребёнка, подлецы! — Евдокия шагнула вперёд, подняв палку. — Или я вам башки проломлю!
Зинаида выскочила из‑за прилавка:
— Вон отсюда, мерзавцы! Сироту обобрали!
Другие торговцы подступали, грозили кулаками. Гриша попятился, но взгляд его был злым.
— Это не конец, — бросил он. — У меня документы есть.
— В суде разберёмся, — ответили ему.
Они ушли. Лида стояла, дрожа всем телом. Евдокия обняла её за плечи.
— Не бойся, — прошептала она. — Я с тобой.
Но страх остался — тёмный, тяжёлый, как туча перед грозой.
Лида проснулась от лая собаки соседа. Потом услышала другое — скрип досок, приглушённые голоса, ругань. Вскочила, выглянула в окно. Весенняя ночь 1996 года была тёмной, безлунной, но у фермы двигались тени.
— Евдокия Петровна! — крикнула она, выбегая из комнаты.
Хозяйка уже стояла в коридоре в ночной рубашке — с ружьём в руках. Ружьё покойного Петра, которое двадцать пять лет провисело на стене.
— Они пришли, — сказала Евдокия коротко.
Грохот разбитой двери прокатился по двору. Лида кинулась к окну. Трое мужчин — Гриша, Фёдор и Степан — ломились в ферму. Степан орудовал ломом, Фёдор светил фонарём. Коровы мычали испуганно.
— Звони в милицию! — Евдокия распахнула входную дверь, вышла на крыльцо.
Лида схватила трубку старого дискового телефона. Пальцы дрожали, едва попадали в отверстия диска. Набрала «02». Гудки тянулись бесконечно.
— Стоять! — голос Евдокии прорезал ночь, как удар бича. — Или я стреляю!
Мужчины обернулись. Гриша ухмыльнулся:
— Старая, ты не посмеешь!
— Попробуй! — Евдокия подняла ружьё к плечу.
— Милиция? — наконец откликнулись в трубке.
— На хутор Тихий! Грабители! Быстрее!
Выстрел оглушил. Лида выбежала на крыльцо, зажав уши.
Евдокия стреляла в воздух — предупредительно.