— Лида растерялась. Не знала, сколько просить.
— Десять рублей, — подсказала Зина. — За банку.
— Дорого, — старушка поморщилась. — Восемь дам.
— Бери за десять, — Зина прищурилась. — В магазине и того дороже, да ещё порошковое.
Старушка вздохнула, полезла в кошелёк. Достала мятую десятку, протянула Лиде. Взяла банку, ушла, бормоча что‑то себе под нос.
Лида смотрела на купюру в руке и не верила. Первые заработанные деньги. Свои, честные.
К концу дня она продала все три банки. Тридцать рублей. Меньше, чем буханка хлеба стоила год назад, но сейчас — целое состояние.
— Молодец, — Зина похлопала её по плечу. — Завтра приходи. Только молока побольше принеси.
Через неделю они сидели на ящиках, пили чай из термоса. Торговля закончилась, рынок пустел. Лида пересчитывала мелочь — двести рублей за неделю. Можно купить крупы, хлеба, может, даже кофту новую.
— А сыр делать не умеешь? — спросила Зина вдруг.
Лида подняла голову.
— Умею. Мама учила.
— Вот это дело! — Зина оживилась. — Сыр дороже идёт. В два‑три раза. Делала бы — богатела бы.
— Мне негде, — Лида вздохнула. — Нужна ферма, оборудование. А у меня ничего нет.
Зина задумалась, поглаживая подбородок.
— Знаю я одно место, — сказала она медленно. — Старуха Дуся живёт на хуторе за городом. У неё ферма была когда‑то. Большая. Теперь заброшена.
— Может, она даст мне там работать? — Лида подалась вперёд.
— Не знаю, — Зина покачала головой. — Она злая. Никого к себе не подпускает. Двадцать пять лет одна живёт. Говорят, после пожара умом тронулась. Колдунья, короче.
— Попробую, — Лида сжала кулаки. — Хуже не будет.
Зина посмотрела на неё с уважением.
— Смелая ты, девка. Ладно, попробуй. Хутор называется Тихий. За мостом, по старой дороге. Километра три пешком.
Хутор встретил тишиной. Лида шла по заросшей травой тропе, ведя Зорьку за верёвку, и оглядывалась с замиранием сердца. Старый деревянный дом с покосившейся крышей, заброшенная ферма с полуразрушенными стенами, покрытыми мхом. Сарай с покосившейся дверью. Яблони, одичавшие, усыпанные мелкими кислыми плодами. Место казалось мёртвым.
Она подошла к крыльцу, постучала в дверь. Тишина. Постучала снова.
— Чего тебе? — голос ударил сзади, как хлыст.
Лида обернулась. Позади стояла женщина — маленькая, худая, как скелет, обтянутый кожей. Седые волосы туго стянуты в пучок, чёрный платок завязан на шее. Острые карие глаза смотрели недоброжелательно.
— Я… я Лида! Мне Зинаида Ефимовна сказала…
— Что сказала?
— Что у вас ферма… Я умею сыр делать. Моя мама научила, — Лида говорила быстро, спотыкаясь. — У меня корова есть. Я могу…
— Убирайся, — оборвала хозяйка. — Мне не нужны чужие тут.
— Но я буду работать! — Лида шагнула вперёд. — Я отдам вам половину сыра. Или больше. Сколько скажете?
Евдокия молчала, глядя на неё сверху вниз. Потом перевела взгляд на Зорьку. Долго смотрела.
— Это хорошая корова, — сказала она наконец. — Породистая. Откуда у тебя?
— От матери. Её больше нет.
Пауза растянулась, как резина. Лида стояла, не дыша.
— Ферма заброшена двадцать пять лет, — произнесла Евдокия медленно. — Всё в руинах. Крыша провалилась, полы сгнили, чаны проржавели.
— Я почищу, — Лида сжала кулаки. — Я всё сделаю. Я сильная.
Евдокия посмотрела на её худенькие руки, на исцарапанные коленки, на решительный подбородок. Усмехнулась без тепла.
— Хорошо. Первое время — на испытании. Приведёшь ферму в порядок — поговорим.
Три недели Лида чистила ферму. Вставала до рассвета, работала до темноты. Сначала разгребала мусор — двадцать пять лет хлама, гнилой соломы, крысиных гнёзд. Потом мыла стены, пол, огромные медные чаны, покрытые зелёной плесенью.
Чаны были такие же, как у матери. Лида вспомнила, как мать чистила их каждую неделю — песком и золой, до блеска.
— Чан должен сиять, как зеркало, — говорила она. — Иначе сыр будет горький.
Лида чистила, пока руки не кровоточили. Ремонтировала сырный пресс — деревянный, массивный, с треснувшими досками. Находила в сарае инструменты, забивала гвозди, меняла доски на новые, выпрошенные у Ивана Кузьмича.
Евдокия наблюдала из окна дома. Не помогала. Не подходила. Только раз в день приносила миску каши или кусок хлеба, ставила на порог фермы и уходила молча.
Лида спала в сарае, на охапке сена, укрывшись материным платком. Холод пробирал до костей. Зорька лежала рядом, грела своим телом.
— Потерпи, — шептала Лида ей в рыжее ухо. — Скоро всё наладится.
Наконец ферма была готова. Чаны сияли, пол вымыт, в очаге сложены дрова.
— Лида стояла посреди фермы, оглядывалась и не верила: она сделала это. Сама.
Пришло время делать сыр. Она разожгла огонь, повесила над ним чан с молоком. Вспоминала каждое движение матери: как подогревать, когда добавлять закваску, как резать творожный сгусток. Руки двигались сами, словно мать вела их.
Евдокия стояла в дверях, молчаливая, как тень. Лида чувствовала её взгляд на затылке, но не оборачивалась. Работала сосредоточенно, как молилась.
Запах наполнил ферму — тёплый, молочный, живой. Евдокия закрыла глаза, и лицо её дрогнуло.
— Так пахло здесь раньше, — прошептала она. — Когда мой Петя был жив.
Лида обернулась. Хозяйка стояла, прислонившись к косяку, и по её щекам текли слёзы.
Через два дня сыр был готов. Лида вынула головку из пресса, обтёрла тряпкой, понесла в дом. Евдокия сидела за столом, пила чай. Лида поставила сыр перед ней, отступила.
Евдокия взяла нож, отрезала ломтик, понюхала, попробовала. Жевала медленно, глядя в окно. Молчание длилось вечность.
— Твоя мать хорошо тебя учила, — сказала она наконец. — Можешь остаться.
Евдокия отрезала ещё кусок.
— Половину сыра буду брать. Ферма моя, значит, и доля моя.
— Спасибо! — Лида всхлипнула. — Спасибо вам!
— Иди. Корову подои.
Она выбежала из дома, упала на траву и заплакала — от облегчения, от радости, от усталости. Зорька подошла, ткнулась мордой в её плечо.
— Мы остаёмся, — прошептала Лида. — Слышишь? Мы остаёмся.
Зима пришла рано. К декабрю снег лежал по колено. Лида переехала из сарая в дом — в маленькую комнатку под крышей, холодную, но свою.
Евдокия по‑прежнему была молчалива, но жестокость ушла. Иногда вечерами они сидели на кухне, пили чай, и хозяйка рассказывала: о муже Пете, который построил эту ферму своими руками; о сыне Николае, который мечтал стать ветеринаром; о пожаре 1967 года, когда она была в городе, вернулась — и всё горело.
— Ему было четырнадцать, — сказала Евдокия тихо. — Как тебе?
Лида смотрела на неё и понимала: бабушка Дуся видела в ней второй шанс. Шанс не быть одной. Шанс снова услышать смех в доме, стук ног по полу, запах сыра из фермы.
Возрождение фермы было возрождением их обеих.
— Спокойной ночи, бабушка Дуся, — сказала Лида, поднимаясь.
Евдокия вздрогнула. Потом кивнула.
— Спокойной ночи, дитятка.
Это было первое ласковое слово за все месяцы.
Весна 1993‑го принесла перемены. Ферма ожила полностью, сыры Лиды начали продаваться всё лучше, и впереди маячило что‑то большое, что‑то важное. Девочка чувствовала: жизнь только начинается.
— Сыр с хутора! — кричала Зина на весь рынок. — Настоящий, деревенский! Бери, не пожалеешь!
Вокруг её прилавка толпился народ. Лида стояла рядом, завернутая в новую шерстяную шаль, и едва успевала отрезать куски, взвешивать, отсчитывать сдачу.
Прошло два года с того дня, как она впервые ступила на этот рынок с тремя банками молока. Теперь её сыры знали все.
«Сыр с хутора» — так их называли. Круглые головки, покрытые жёлтой корочкой, пахли чем‑то домашним, забытым. Люди покупали и возвращались снова.
— Лида, мне два кило, — просила толстая тётка в ситцевом платке. — И завтра оставь, я ещё приду.
— Мне тоже, тоже, — теснили другие.
К весне 1993 года Лида купила на заработанные деньги ещё двух коров — Рыжку и Зорьку‑младшую, названную в честь первой. К осени прибавилось ещё три — от хозяев разорившихся ферм, которые распродавали скот за бесценок. Потом ещё пять.
Постепенно, корова за коровой, хутор наполнялся жизнью. Денег хватало теперь не только на еду, но и на новую одежду, на ремонт фермы, на корм скотине.
Рубль стабилизировался после бешеной инфляции, появились новые предприниматели, открывались магазины. Жизнь менялась. И Лида менялась вместе с ней.
Однажды осенним вечером 1994‑го Евдокия вышла из дома с пирогом в руках. Лида сидела на крыльце фермы, перебирала счета.
— Дитятка, иди сюда! — позвала Евдокия.
Лида поднялась, подошла. На столе в доме стояла накрытая клеёнка, две кружки, самовар.
— Садись.
— Что случилось?
— Ничего не случилось, — Евдокия разрезала пирог, положила Лиде большой кусок.
— Просто ты ведь семнадцать сегодня справляешь?
Лида замерла. Забыла.