Если уж мы заговорили о символах «Кабачка», то нельзя не вспомнить его главный, ослепительный магнит — «Пани Катарину» в исполнении Натальи Селезнёвой.
Её история с Гайдаем, которую Наталья Игоревна сама рассказала, — это не просто забавный случай. Это чистейшая формула советского эроса эпохи оттепели, запечатлённая в одном эпизоде. Вспомните её рассказ:
«Я пришла к нему [Гайдаю – Е.Д.] восемнадцатилетней девчонкой, студенткой театрального училища имени Щукина, и, в общем-то, мало надеялась на успех. Леонид Иович, окинув меня взглядом, сказал: «Вам в кадре нужно будет раздеться. А вот с фигурой у вас, вроде бы, не очень». Я возмутилась и в порыве обиды мгновенно сбросила с себя сарафан. Гайдай довольно улыбнулся: «Вы утверждены!» Потом он говорил, что я сделала это легко и раскованно, но вместе с тем - целомудренно, именно так, как ему было нужно. Первое время работать с ним было сложно, потому что я совершенно не понимала, что от меня требуется, но Леонид Иович умел найти к каждому актеру свой, особый подход. К сожалению, тогда я не осознавала, какая это удача - работать под началом мастера. Такого режиссера, как Гайдай, никогда больше не будет, так же, как не будет и таких актеров, как Чарли Чаплин, таких поэтов, как Пушкин и Шекспир».
В этом диалоге — весь код. Гайдай провоцирует её на проявление натуральности и свободы, маскируя провокацию под профессиональную критику («фигура не очень»). Селезнёва реагирует не расчетливой демонстрацией, а чистым, почти детским порывом обиды и самоутверждения. И именно эта смесь — раскованность, помноженная на естественное, «невинное» целомудрие — становится пропуском в мир большого кино и, год спустя, в «Кабачок».
Именно это качество — раскованное целомудрие — она и принесла в образ пани Катарины. Её мини-юбка (за которую её штрафовали!), её лёгкий флирт, её сияющая улыбка не воспринимались как пошлость или вызов. Они воспринимались как символ естественности, которой так не хватало в советской повседневности. Наталья Игоревна была не «роковой женщиной», а солнечной, доступной мечтой. Она доказала, что можно быть символом, оставаясь в рамках дозволенного — нужно лишь чуть-чуть сдвинуть границу, обернув смелость в искренность и обаяние.
Она отшучивалась, улыбалась и носила мини не как манифест, а как само собой разумеющуюся часть своего солнечного образа. И система, в лице Гайдая и создателей «Кабачка», на это согласилась — с условием, что это будет «легко и целомудренно».
Так «Кабачок», через образ пани Катарины, легализовал само понятие лёгкого, безобидного, эстетизированного женского обаяния на телеэкране. Это был прорыв к нормальности, совершённый под видом польского водевиля. И Селезнёва, с её гайдаевским «целомудрием в раскованности», стала идеальным лицом этой тихой, но революционной ТВ-оттепели.
И самым концентрированным, почти манифестным воплощением этой философии стал легендарный красный купальник из новеллы «Наваждение» в «Операции „Ы“».
История его поиска — уже готовая притча о советском кинопроизводстве. Гайдай, этот великий контрабандист смыслов, понимал: чтобы Лида-Селезнёва стала абсолютным, взрывным символом молодости + желания, ей нужен не просто купальник, а дефицитный артефакт «другой жизни». И он искал его у спекулянтов, как ищут секретное оружие. Когда же терпение съёмочной группы лопнуло, и прозвучал вопрос: «Да какая разница, во что Селезнёва будет одета?» — Гайдай парировал хлёсткой формулой:
«Брижит Бардо в купальнике выглядит талантливее, чем Фаина Раневская».
В этой фразе — весь Гайдай и вся суть его эстетического переворота.
Это не про талант актрис, а про магию образа, который создаёт костюм + тело в нём. Это признание силы визуального, телесного, чувственного кода, который был начисто вытравлен из советского экрана пуританской моралью. Это культурный мост, который он строил: Брижит Бардо — это Запад, гламур, раскрепощённость. А он говорит: этот код работает, он универсален, и мы можем (и должны!) использовать его здесь, чтобы говорить со зрителем на языке подсознательных, общечеловеческих желаний.
Красный купальник на Селезнёвой — это и был тот самый «целомудренно-раскованный» образ, выведенный на уровень иконы. Это был легальный, «комедийный» предлог показать тело молодой героини не как объект вожделения, а как естественную, солнечную, эстетическую данность. Но эффект был именно тем, на который рассчитывал Гайдай: этот кадр на десятилетия впечатался в память миллионов зрителей как квинтэссенция обаяния и юности.
Так Гайдай, через купальник, купленный у спекулянтов, и актрису, выбранную за её «невинную раскованность», совершил двойную операцию. Для цензуры: это была просто смешная сцена про студентку. Для зрителя: это был инъекция запретной, международной эстетики, вакцина свободы, упакованная в формат народной комедии.