Если уж мы заговорили о символах «Кабачка», то нельзя не вспомнить и Пани Зосю. Из моей беседы с Валентиной Дмитриевной Шарыкиной:
Вам писали мужчины со всей страны. Вас обожали. Неужели не нашлось ни одного человека, который захотел бы стать вашим…
- Мне писали письма, очень смешные, очень трогательные… Мне писал мальчик из Ялты: «Зосенька, выходи за меня замуж! Дело в том, что у меня квартира – окна выходят на море…».
А ему 18 лет, а мне 30 тогда было… Но мама говорит: «Актрисы лёгкого поведения… Знаешь, я тебя устрою в гастроном, и ты будешь продавщицей!»
А ещё смешной был вариант. Дело в том, что нас в институте приучали не краситься в жизни, не демонстрировать свою профессию. И я не красилась. Но, как женщина, я с сумками приходила в театр, чего-то по дороге купить, чего-то домой принести… И однажды получаю письмо, по-моему, из Смоленска, от парня, который просит со мной познакомиться и поговорить со мной. Я говорю: "Я могу только вот, перед спектаклем. Выхожу из метро "Маяковская" и там у колонки встретимся". И вот я с сумками бегу, стоит бледный молодой человек… Я говорю: "Что вы хотели сказать?" Молчит, молчит, молчит… Потом получаю письмо: «Зося, почему ты со мной так поступила? Почему ты прислала другую женщину?»
Не узнал почему - без грима я совсем другой человек.
Мальчик из Ялты с квартирой у моря, делающий предложение 30-летней звезде экрана. И мама, грозящая устроить дочь-«актрису лёгкого поведения» продавщицей в гастроном. В двух репликах — вся пропасть между экранной мечтой и бытовой советской моралью. На экране она — объект всесоюзного обожания. В жизни — потенциальная «продавщица», чья профессия ставится под сомнение.
Поклонник из Смоленска, ждущий встречи с богиней. А к нему подбегает женщина с сумками, без грима, «совсем другой человек».
В этом — вся суть. Система (в лице мамы, общества, «приучения в институте») требовала строгого разграничения: на сцене — богиня, в жизни — незаметная женщина с сумками, которую не узнают в лицо.
Зося-Шарыкина была анти-Катариной. Если Катарина (Селезнёва) пронесла свою солнечную, гламурную эстетику с экрана в жизнь (пусть и под угрозой штрафа), то Зося оказалась заложницей двойной жизни. Её обаяние было настолько «естественным», что растворялось без грима и костюма официантки.
Её история — это история о тотальном одиночестве символа. Ей писали письма «со всей страны», но единственная реальная встреча закончилась неловким молчанием и обидным письмом. Её обожали миллионы, но мама видела в ней лишь потенциальную «продавщицу».