Вчера RT и «Комсомолка» любезно предоставили мне возможность вспомнить о самом долгоиграющем ТВ-проекте СССР.
60 лет назад, в 1966 году телевидение подарило зрителям одну из самых популярных передач — сериал-спектакль «Кабачок «13 стульев». По нынешней терминологии — настоящий ситком-первопроходец. Действие как бы происходило в уютном польском ресторанчике, где герои обращались друг к другу «пан» и «пани», шутили и пели популярные шлягеры.
«Мой муж Георгий Зелинский был режиссёром и завтруппой Театра Сатиры, — вспоминала актриса Зоя Зелинская, «пани Тереза». — Ему приносили всё новые идеи, которые предлагались театру. Однажды принесли какие-то разрозненные сценки — неплохие, смешные, в основном из польского журнала «Шпильки». Такие остроты по-польски называются «мигавки». Я с большим трудом уговорила мужа взяться за этот материал».
Некоторые считают, что название придумал кто-то из создателей программы — правда, первоначально стульев было 12 (как у Ильфа & Петрова), но в «Литературной газете» появился одноименный юмористический клуб, и телевизионщикам пришлось в срочном порядке добавлять себе ещё один стул. Но это название село на передачу с польскими корнями, как влитое, и сейчас сложно представить, что были какие-то другие предложения.
Всего вышло 133 выпуска — самый долгий сериал на советском ТВ. Популярность была феноменальной: парикмахеры стригли клиентов «под пани Катарину». Это был яркий, стилизованный «кусочек Европы», окно в мир лёгкости + быта, лишённого привычной идеологической нагрузки.
В январе 1976 года, к 10-летию программы, польское правительство присвоило всем участникам и руководителям передачи звание «Заслуженный деятель культуры Польши». Польша даёт звания — это геополитика в миниатюре. Это был культурный спецназ, и мы сдались без боя, с восторгом.
Валентин Плучек — режиссёр-титан, хозяин (Театра Сатиры), ненавидил это «попсовое» чудо. Почему? Мне о причине этой неприязни поведал в интервью Александр Ширвиндт (возглавлявший этот храм Мельпомены после Плучека). Потому что «Кабачок» переписал правила. Актёр перестал быть жрецом на сцене, стал «своим парнем в телевизоре». Зритель аплодировал не Народному артисту СССР, а пану Цыпе (в исполнении Георгия Вицина) или пани Катарине (в исполнении Натальи Селезнёвой, нежная, смешная, узнаваемая, она была той самой «соседкой», которую хотел видеть в этом идеальном мире каждый советский мужчина) — то есть персонажу, другу, соседу по идеальной виртуальной квартире.
Татьяна Пельтцер (пани Ирена)... Её народная мудрость в юбке, этот хриплый смех — она была нашей всесоюзной бабушкой. И то, что она там, в этом европейском кафе, делало это кафе — своим. Родным. Она была мостом между миром польских панов и нашей коммунальной кухней.
Их сила была в том, что они играли не поляков. Они играли наше представление о европейцах. Играли так изящно, что мы забывали, где заканчивается пародия и начинается любовь.
Моё поколение, повторю, их помнит. Не только за роли в кино и театре, но и за эти пятнадцать минут субботнего счастья. Они не «снимались в передаче». Они дарили нам себя в необычном, но таком желанном антураже. И в этом был высший пилотаж и главный секрет долголетия «Кабачка» — он был звёздным, не будучи пафосным. Как и всё, что по-настоящему любимо.
Ирония в том, что театр кормила именно эта «ненавистная» популярность. Это же чистые 90-е, только в 70-х! Медийность уже тогда побеждала иерархию. Телевизор оказался сильнее ампирных колонн и золочёных лож.
Многие помнят по сию пору звёзд этого шоу. Незадолго до её ухода (в прошедшем ноябре) я ТВ-беседовал с символом этого культового проекта, Валентиной Дмитриевной Шарыкиной, легендарной «Паней Зосей». Она мне рассказала про закрытие самой долгоиграющей (15 лет!!!) советской ТВ-передачи:
«Последний выпуск вышел 4 октября. Мы снимали в сентябре в Сочи, когда были на гастролях в Сочи, а в это время революция в Польше произошла, и нас закрыли. [Глава Гостелерадио СССР] Лапин нас не любил и он с удовольствием нас закрыл».
*****
NB Сергей Георгиевич Лапин (1912-1990), занимавший пост председателя Гостелерадио СССР с 1970 по 1985 год, был одной из самых противоречивых и одиозных фигур в советской культуре позднего периода. Его известность (или, вернее, печальная слава) связана со следующими ключевыми аспектами:
Главный «запретитель» и идеологический контролёр.
Это его главная и самая мрачная репутация. Лапин был не просто администратором, а жёстким и лично вовлечённым цензором, который воплощал в жизнь консервативный, догматический курс эпохи «застоя». Под его руководством:
Была создана атмосфера страха и подозрительности. Он лично просматривал и запрещал передачи, вырезал целые сюжеты, требовал увольнения неугодных сотрудников. Его боялись. Проводились масштабные «чистки» эфира. Под лозунгом «борьбы с бездуховностью и западным влиянием» из программ исчезали передачи, казавшиеся ему слишком либеральными, экспериментальными или просто живыми. Например, была уничтожена уникальная видеотека музыкальной редакции, содержащая записи западных рок- и поп-исполнителей. Запрещались упоминания имён «нежелательных» деятелей культуры. Под запретом были не только диссиденты, но и, например, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава (их песни долгое время не звучали на ТВ), многие режиссёры и писатели.
Архитектор официозного, помпезного и скучного телевидения.
При Лапине советское ТВ стало: Чрезмерно идеологизированным и парадным. Эфир был заполнен отчётами о съездах, долгими речами партийных деятелей, пропагандистскими программами. Унылым и единообразным. Исчезла творческая конкурентность между редакциями, подавлялась любая самобытность. Телевидение стало монолитным рупором партии. Отсталым технически и эстетически. Из-за подозрительности ко всему новому и боязни «идеологической диверсии» внедрение новых форматов и технологий тормозилось.
Личность с репутацией мракобеса и грубого руководителя.
О нём ходили легенды как о человеке крайне жёстком, нетерпимом и даже хамоватом. Известны его резкие, неаргументированные вердикты: «Это не надо», «Кто это пропустил?», «Уволить!». Его стиль руководства был авторитарным и карательным.
Парадоксальная роль в истории культуры.
Несмотря на всю свою репутацию «душителя», при Лапине (во многом благодаря талантливым людям, которые ухитрялись работать и в этих условиях) вышли в эфир некоторые знаковые проекты:
«Место встречи изменить нельзя» (хотя и с цензурными правками).
«Семнадцать мгновений весны» (яркий пример того, как при идеологическом контроле можно было создавать шедевры).
«Очевидное — невероятное».
Циклы передач о балете, театре, классической музыке.
Итог: Сергей Лапин вошёл в историю как символ глухого, репрессивного идеологического контроля над телевидением и культурой в эпоху застоя. Его имя стало нарицательным для обозначения тупой и агрессивной партийной цензуры, которая отучала людей думать, приучала к двойной морали и в итоге способствовала росту цинизма в обществе. Он был не просто «запретителем», а активным строителем того самого «витринного», лживого и безжизненного образа советской действительности, который в конечном счёте дискредитировал систему в глазах собственных граждан.
*****
Возвращаясь в «Кабачок». Абсурд: актёры создавали новый выпуск уютного шоу, пока в самой Польше рушился тот самый мир, который они так любовно изображали. Решение было политическим, но для артистов — личным.
Хотя шоу было мега-популярным, звёзды проекта не купались в деньгах, моя визави вспоминала:
«Много я не получала никогда. И не просила никогда. В театре [Сатиры] 75 рублей оклад был очень долго. Но тогда мне главное было - на сцене быть. Мне доплачивали, значит, на телевидении 130 рублей, и мамина пенсия 120…».
Впрочем, там были и свои, как сейчас сказали бы, бонусы:
«Мне писали письма, очень смешные, очень трогательные… Мне писал мальчик из Ялты: «Зосенька, выходи за меня замуж! Дело в том, что у меня квартира – окна выходят на море…». А ему 18 лет, а мне 30 тогда было… На телевидении мне сшили очень хороший костюмчик, я его любила, такое ощущение платья с фартучком. И ещё мне помогали соседи, давали платьице хорошее. Наташа Селезнёва давала платье. Ну так, друзья помогали… Зоя Зелинская, она давала шляпки Ольге Александровне [Аросевой] - Пани Монике, а мне платье как-то подарила. Георгий Васильевич [Зелинский, режиссёр-постановщик цикла] спросил: «Ну вот, официантка, как ты хочешь называться?» И я сказала: «У моей польской бабушки была подруга Жося, пусть я буду Зосей». Так и пошлО…».
В этой простоте и был секрет обаяния: они играли не сказочных «панов», а таких же простых, немного находчивых людей, только одетых в красивую, недоступную большинству зрителей «европейскую» жизнь.
Кстати, вторым ведущим «Кабачка» был сокурсник моей собеседницы – Андрей Миронов. Первым был Александр Белявский, это он перевёл из польских «Шпилек» смешные миниатюры; однако он в то время снимался в фильме «Четыре танкиста и собака» и был вынужден уезжать на съёмки, поэтому и пригасили Миронова. Его участие, его лёгкая, чуть ироничная улыбка «пана Ведущего» были высшей формой легитимации всего этого предприятия. Если Миронов здесь носит модный пиджак — значит, тут всё в порядке, это наше, родное, советское, пусть и с польским акцентом.
Впрочем, зрителям он, как сейчас сказали бы, «не зашёл». Он привык быть «нумером уно». А в «Кабачке» функционал ведущего - модерировать, а не тянуть одеяло на себя. Поэтому, в Останкино полетели письма и телеграммы от зрителей: «Уберите! Он никого не слушает!».
Заменили на Михаила Державина.
Впрочем, их общий друг + соратник Александр Ширвиндт рассказывал мне, что Андрею Александровичу в столь водевильном проекте запретили сниматься… родители (Александр Семёнович Менакер + Мария Владимировна Миронова), а реакция зрителей не при делах.
А ещё в «Кабачке» можно было услышать западную музыку, помню, как та же «Зося» вместе с «Пани Моникой» пела (ну, точнее изображала пение, под фонограмму) только что вышедший хит шведского мега-квартета АВВА.
«Музыки хорошей у нас тоже не было. Поэтому Зелинский придумал, что иностранные песни мы будем исполнять под фонограмму. Для телевидения это была находка, а для нас - настоящее мучение. Потому что учить чешский, венгерский, польский, не понимая, о чём ты поёшь, было очень сложно. Мужчины, особенно Спартак Мишулин, пускались на хитрости, чтобы было незаметно, что они не попадают в фонограмму. Спартак никак не мог выучить венгерские и чешские песни, поэтому он во время съёмки либо голову вниз опускал, либо рот чем-нибудь закрывал»
- вспоминала Зелинская.
Этот кабачок был не только визуальным, но и звуковым окном. Там, под видом «польских» мелодий, миллионы советских телезрителей впервые слышали хиты группы Boney M и других западных звёзд.
NB Отсутствие западных певцов на советском телеэкране в 1970-е - начале 1980-х годов (период, когда это было особенно заметно) было не случайностью, а результатом целенаправленной государственной политики, продиктованной идеологическими, политическими и культурными соображениями. Вот ключевые причины:
Идеологическая борьба и «железный занавес». Главная причина — идеология. Советский Союз позиционировал себя как общество, противоположное «буржуазному» Западу. Культурный фронт «холодной войны»: Западная поп- и рок-музыка рассматривалась как мощное оружие «психологической войны», инструмент для разложения советской молодёжи, пропаганды чуждых ценностей: индивидуализма, потребительства, раскрепощённости, протеста. Страх идеологического «загрязнения»: Власти боялись, что через музыку проникнут неконтролируемые идеи, которые подорвут монополию партии на формирование мировоззрения граждан.
Политика «ограниченной культурной дипломатии». Западную культуру допускали дозированно и избирательно, чтобы создать управляемый образ «загнивающего Запада». Показывали «правильных» артистов: В эфир попадали, в основном, те, кто либо лояльно относился к СССР (например, Дин Рид — «красный ковбой»), либо чьё творчество считалось «высоким искусством», а не массовой культурой (оперные певцы, некоторые джазовые музыканты, фолк-исполнители типа Пита Сигера или группы «Битлз» уже после их распада и в контексте «серьёзной музыки»).
Исключения подтверждали правило: Единичные показы (например, концерт Элвиса Пресли в 1972 году или фрагменты выступления «Роллинг Стоунз») были редкими пропагандистскими жестами, призванными демонстрировать «открытость» и «широту» советской культуры. Их тщательно отбирали и комментировали.
Эстетическая и культурная политика («Неформат»). Борьба с «мещанством» и «бездуховностью»: Поп-музыка часто клеймилась как примитивная, коммерческая, низкопробная — в противовес «высокой» советской эстраде и классике. Защита отечественного производителя: Полное отсутствие конкуренции на телеэкране защищало советскую эстрадную систему от сравнения с западными шоу-бизнес-продуктами, которые были технически и музыкально более современными.
Парадокс: спрос рождал альтернативные каналы. Жёсткие запреты привели к обратному эффекту: Расцвела кассетная культура (магнитиздат). Музыку переписывали на бобины и кассеты, слушали на кухнях. Западных певцов знали и любили, возможно, даже больше из-за их «запретности». Они становились символами свободы и иного мира «Нас так долго учили любить твои запретные плоды» - подвёл итог в «Прощальном письме» (aka «Гудбай, Америка») Слава Бутусов. Радио («Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкая волна») и кинопрокат (где в фильмах иногда звучала современная музыка) были окнами в музыкальный мир Запада.
Запрет на показ западных певцов на советском ТВ был частью системы информационной изоляции и идеологического контроля. Это была не просто «цензура», а активная защита советского культурного пространства от влияния, которое власть считала враждебным и разлагающим. Это политика, с одной стороны, консервировала советскую эстраду, а с другой — сделала западную музыку мощным символом внутреннего протеста и альтернативы для целых поколений. Ситуация начала меняться только с приходом перестройки +гласности во второй половине 1980-х годов.
*****
Именно эта двойная жизнь «Кабачка» — декоративная «братская Польша» для отчётности и настоящий «западный прилавок» для зрителей — и погубила проект.
Это была блестящая симуляция Запада, разрешённая цензурой. Настоящий психотропный телевизионный препарат для целой страны, которая понятия не имела, что такое ситком. Мы строили коммунизм, а по телеку нам показывали маленькую, уютную, невероятно стилизованную Польшу — Польшу, которой, разумеется, никогда не существовало! Но какая разница?
Представьте: все эти паны и пани, эти бамбуковые занавесочки в проёмах хрущёвских пятиэтажек — это же был побег! Они там просто жили. Шутили, пели шлягеры, вздыхали, флиртовали. Абсолютно аполитичный аттракцион, который оказался политическим жестом колоссальной силы. Потому что он демонстрировал: смотрите, можно же просто быть. Без лозунгов, без съездов, без соцобязательств.
Это не просто популярность — это культурная эпидемия. А Селезнёва в своей мини-юбке... Да её оштрафовали, конечно! Она же ворвалась в каждую квартиру не просто как актриса, а как вирус свободы, как образец иной, несоветской телесности. Штраф только подлил масла в огонь, сделал её мученицей этого подпольного карнавала.
Много лет спустя Наталья Игоревна вспоминала:
«Это сейчас можно на экране всё: раздеться до трусов, и даже без них. У меня уши вянут от той пошлости, которую нам сегодня преподносит телевидение. В былые годы юбка выше колен считалась серьёзным нарушением. За это строго наказывали, и даже рублем. В «Кабачке 13 стульев» я первая из советских актрис появилась в мини-юбке, которую мне привезла подруга из Парижа. Руководство телеканала было в гневе. Помимо морального выговора, меня оштрафовали на целую зарплату. Было очень обидно, зато многие мужчины по достоинству оценили мои ноги, и я приобрела массу новых поклонников. Думаю, это стоило того».
И закончилось всё, разумеется, трагично +показательно. Не потому что юмор кончился или сюжет иссяк. А потому что в самой Польше, этой декорации, этой сказочной кулисе, начался настоящий, не кукольный бунт. Появился Лех Валенса с его усами и с его «Солидарностью» — и всё, точка. Карнавал закончился. Декорацию приказали разобрать, кукол — убрать в сундук. Потому что нельзя было больше показывать «братскую страну» как кабачок с весёлыми недотепами, когда она полыхала на площадях.
Вот и остался этот «Кабачок» в истории, как запертая навсегда комната с призраками смеха. Самый долгий сериал, который свела на нет отнюдь не беда с рейтингами, а Большая История.
Это не сериал. Это параллельная вселенная, в которую можно было уходить каждую неделю. Больше, чем «Игра престолов» и «Доктор Кто» вместе взятые по длительности!
И что? А ничего. Нет архива. Нет плёнок. Величайший хит советского ТВ стёрт материально, но жив в коллективной памяти. Это прекрасная метафора. «Кабачок» был призраком, миражом. Проект был цифровым, до появления цифры. Вирусным мемом, до появления мемов. И его финальная тайна — не в том, почему его закрыли. А в том, почему его так беспечно выбросили из архива. Словно стесняясь этой самой большой народной любви. Любви не к партии, а к пани Монике (её, напомню, играла Ольга Аросева).
Это была не просто передача, но дверь. В тот самый момент, когда после программного застоя на экране возникала эта заставка — происходило чудо. Мы все — в Самарканде, в Риге, в Ереване — на пятнадцать минут становились не советскими людьми. Гостями. Гостями в идеальной Европе, которой никогда не существовало. Там не было очереди за колбасой, там был легкий флирт. Не было партсобрания — был джаз. Не товарищ, а пани + пан.
Это была визуализация мечты о другой жизни. Но не американской — агрессивной, гремящей. А как-бы-европейской — уютной, ироничной, с кружевными салфетками и философией за столиком. «Кабачок» был легальным наркотиком. Нам показывали: смотри, вот она, цивилизация. Ты в неёне попадешь, но ты можешь на неё подписаться.
И главное — там не было политики! Только образцы ситкома. Пани Моника — это же наша общая тайная любовь. Она не строила коммунизм, она строила отношения. И мы понимали: вот оно, настоящее. А все остальное — так, декорации. Это был побег. В то будущее, где можно просто быть: умным, галантным, смешным, влюбленным. Без лозунгов.
Гостелерадио СССР продавало нам воздух. Воздух свободы, который даже не надо было называть свободой. Достаточно было сказать: «Панове, шоу начинається!» И мы — уже там.
Сегодня это назвали бы контентом. А тогда это был кислород. Потому что знали: завтра — понедельник, цех, летучка, план, нормы. Но сегодня — суббота, и в «Кабачке 13 стульев» всегда один свободен. Для тебя.
Они сделали это с такой любовью, что мы даже не чувствовали себя обманутыми. Мы чувствовали себя избранными. Как будто нас взяли за руку и провели через потайную дверь в параллельный мир. Безвизово.