— Вы просто не понимаете, Галина Петровна, это же мертвый актив, который тянет из вас деньги и здоровье, а мог бы работать на будущее вашей единственной внучки! — Марина постучала длинным, кораллового цвета ногтем по глянцевой странице каталога, лежащего на кухонном столе, словно вколачивала гвоздь в крышку моего терпения.
Я замерла с чашкой у рта, так и не сделав глоток. Аромат свежезаваренного чая с бергамотом, который еще минуту назад казался мне знаком гостеприимства, вдруг стал приторным и удушливым.
— Мертвый актив? — переспросила я, чувствуя, как брови сами собой ползут вверх. — Это ты сейчас о нашем с Виктором Ивановичем доме говоришь? О саде, который мы тридцать лет выращивали?
Марина тяжело вздохнула, закатив глаза так, будто объясняла теорему Пифагора неразумному первокласснику.
Она поправила идеально уложенные волосы и снова приняла позу деловой женщины, решающей судьбы мира в пределах своей типовой «двушки».
— Ну какой это дом, Галина Петровна? Давайте смотреть правде в глаза. Это щитовая постройка девяностых годов. Участок далеко от города, инфраструктуры ноль. Мы с Сережей всё посчитали.
Она придвинула ко мне стопку бумаг, испещренных цифрами.
— Вот, смотрите. Смета на ремонт нашей квартиры. Мы хотим сделать перепланировку, объединить кухню с гостиной, полностью заменить проводку, залить полы…
Я поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал в тишине кухни неестественно громко.
— Марин, я не строитель, я в сметах не разбираюсь. Ты меня зачем позвала? Пирогом угостить или лекцию по экономике прочитать? Сережа где?
— Сережа на работе, берет дополнительные смены, чтобы хоть как-то концы с концами свести, — в голосе невестки прорезались обвинительные нотки. — А я вас позвала, чтобы обсудить рациональное решение проблемы. Нам не хватает ровно шестисот тысяч, чтобы закончить проект.
Я усмехнулась.
— И ты решила занять у нас? Мариночка, у нас с отцом пенсии не депутатские. Откуда такие деньги?
Марина подалась вперед, её глаза хищно блеснули.
— Не занять, Галина Петровна. Я предлагаю оптимизацию. Вы продаете дачу. Рынок сейчас на подъеме, за ваш участок можно выручить миллион, если повезет, а то и полтора. Шестьсот тысяч отдаете нам на ремонт — это будет ваш вклад в благополучие семьи сына. А остальное положите на депозит. Проценты будут капать, сможете в санаторий ездить, здоровье поправлять. А не грядки копать кверху, простите, пятой точкой.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. В ушах зашумело.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Абсолютно. Я же о вас забочусь! Вы не молодеете. У Виктора Ивановича радикулит, у вас давление. Зачем вам эта каторжная работа? А нам жить негде толком, Леночке скоро в школу, ей нужна своя комната с нормальным ремонтом, а не этот «бабушкин вариант» с коврами на стенах.
Я медленно встала из-за стола. Ноги казались ватными, но внутри разгорался такой пожар, что, казалось, я сейчас могу испепелить этот злосчастный каталог со скандинавскими интерьерами одним взглядом.
— Значит, каторжная работа… — протянула я. — А ты, милая, когда последний раз на этой «каторге» была? Ах да, три года назад, когда шашлыки приехала поесть. И то ныла, что комары кусают и интернет не ловит.
— Вот именно! — подхватила Марина, не чувствуя опасности. — Это дыра! Современному человеку там делать нечего.
— Для кого дыра, а для кого — жизнь, — отрезала я. — Так, всё. Спасибо за чай, пирог можешь доедать сама.
— Подождите! — Марина вскочила, преграждая мне путь к выходу из кухни. — Вы не можете просто так уйти! Мы с Сережей рассчитывали на ваше понимание. Это эгоизм, Галина Петровна! Чистой воды эгоизм! Держаться за кусок земли, когда родной сын в ипотеке и кредитах!
— Эгоизм? — я развернулась к ней всем корпусом. — Эгоизм — это требовать от стариков продать единственное место, где они душой отдыхают, ради твоего «теплого пола» и итальянской плитки!
— Это инвестиция в недвижимость! — взвизгнула она.
— Это грабеж среди бела дня! — рявкнула я в ответ, уже не сдерживаясь. — Я тридцать лет там каждый куст своими руками сажала! Мы с Витей там каждый гвоздь знаем! Это наше гнездо, понимаешь ты, пустая твоя голова? Наше! Не твое и не Сережино!
— Сережа согласен! — выпалила Марина, и этот аргумент ударил меня больнее всего.
Я замерла в дверях, сжимая ручку сумки так, что побелели костяшки пальцев.
— Что ты сказала?
— Сережа согласен, — повторила она уже тише, но с торжествующей ухмылкой. — Мы с ним всё обсудили. Он понимает, что так будет лучше для всех. Просто он стеснялся вам сказать, боялся вашей реакции. Вот я и взяла это на себя. Мы — семья, мы должны помогать друг другу.
— Если Сережа согласен, — процедила я сквозь зубы, — то пусть он сам наберется смелости и скажет мне это в глаза. А не прячется за юбкой жены.
— Он скажет! — крикнула мне в спину Марина. — И вы поймете, что я права!
Я вышла из подъезда, хлопнув тяжелой железной дверью так, что задрожали стекла. На улице было душно, городской воздух, пропитанный выхлопными газами и раскаленным асфальтом, казался ядом. Мне нужно было срочно уехать. Туда, где дышится легко. Домой. На дачу.
Дорога до автовокзала прошла как в тумане. Я механически купила билет, нашла своё место в стареньком «Икарусе» и прижалась лбом к прохладному стеклу. Автобус тронулся, оставляя позади городские высотки, которые с каждым годом всё больше напоминали мне тюремные стены.
«Мертвый актив», — звучало в голове голосом Марины.
Перед глазами поплыли картинки. Не те, что в глянцевых каталогах невестки, а настоящие, живые.
Вспомнила, как мы получили этот участок. 1994 год. Голое поле, заросшее бурьяном выше человеческого роста. Виктор тогда стоял посреди этого хаоса, растерянно теребил кепку и говорил: «Галь, ну куда нам? Мы же городские, мы не справимся». А я смотрела на дикую грушу, одиноко стоявшую на краю надела, и видела не бурьян, а будущий сад.
— Справимся, Витя. Глаза боятся, а руки делают, — сказала я тогда.
И мы делали. Боже мой, как мы работали! По выходным, в отпусках, после смен. Таскали на себе доски в электричке, потому что машины не было. Виктор сам, своими руками, замешивал раствор для фундамента. Я полола грядки до темных кругов перед глазами, но какая же это была радость — сорвать первый собственный огурец! Пупырчатый, колючий, пахнущий так, что слюнки текли.
А когда Сережка маленький был? Разве не там он провел всё детство? Бегал босиком, строил шалаши, учился плавать в местном пруду. Мы же для него всё это и создавали, чтобы ребенок дышал, чтобы видел живую природу, а не только бетон.
И теперь, оказывается, это всё ничего не стоит. «Участок с домиком». Пятьсот тысяч доплаты за ремонт.
Меня душила обида. Не за деньги — черт с ними, с деньгами. За обесценивание нашей жизни. Марина видела в нашей даче только цифры в графе «активы», а я видела там нашу молодость, наши надежды, наш труд и нашу любовь.
Автобус свернул на проселочную дорогу, и колеса зашуршали по гравию. Пыль поднялась столбом, но даже сквозь неё я уже чувствовала другой запах — запах хвои, речной сырости и цветущего разнотравья.
Я вышла на остановке «Садовое товарищество „Рассвет“». До нашего участка нужно было идти еще километра полтора пешком через лес. Обычно я преодолевала этот путь бодро, наслаждаясь прогулкой, но сегодня ноги были тяжелыми, словно к ним привязали те самые мешки с цементом из девяностых.
Калитка скрипнула приветливо и знакомо. Этот звук я узнала бы из тысячи. Виктор сидел на веранде, склонившись над старым радиоприемником — что-то паял. Рядом на столе дымился самовар — настоящий, угольный, наша гордость.
Услышав шаги, он поднял голову. Очки съехали на кончик носа, седые волосы были взъерошены.
— Галочка? Ты чего так рано? Я думал, ты к вечеру только, — он улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз разбежались лучиками. — А я тут антенну поправляю, чтобы новости лучше ловило.
Я посмотрела на него — в старой тельняшке, в потертых брюках, с руками, испачканными канифолью. И вдруг так остро почувствовала, как люблю этого человека и это место, что горло перехватило спазмом.
Я молча поднялась на крыльцо и села на скамейку напротив.
— Галь, ты чего? — Виктор отложил паяльник. — Случилось что? На тебе лица нет.
— Случилось, Витя, — выдохнула я. — Нас «оптимизировать» решили.
— Кто? Налоговая? — не понял муж.
— Хуже. Родственники.
Я рассказала ему всё. Про звонок Марины, про пирог, про смету, про «мертвый актив» и про то, что Сережа якобы согласен. Я говорила и видела, как меняется лицо мужа. Сначала недоумение, потом обида, и наконец — глухой, тяжелый гнев, который бывает у спокойных людей крайне редко, но страшен своей силой.
Виктор снял очки и начал протирать их краем тельняшки. Делал он это долго, тщательно, явно стараясь успокоиться.
— Продать, значит, — тихо произнес он. — Чтобы унитаз новый поставить и плитку модную положить.
— Говорит, нам тяжело, Витя. Говорит, мы мучаемся тут. Спина у тебя болит.
— Спина у меня болит от того, что я на диване в городе лежу! — Виктор стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки. — А здесь я живу! Здесь я дышу! Они что там, совсем умом тронулись от своих интернетов?
— Марина сказала, что мы эгоисты. Что о внучке не думаем.
— О внучке?! — Виктор встал и прошелся по веранде. Доски жалобно заскрипели под его шагами. — Да я для Леночки в прошлом году качели сварил! Я ей песочницу сделал! А они её сюда не везут! «Комары кусают», видите ли! А теперь продать? Дачу продать — это как… это как родину продать, Галя. В малом масштабе, но суть та же. Предательство это.
Он остановился напротив меня и посмотрел мне в глаза. В его взгляде была такая решимость, что мне сразу стало легче. Я была не одна. Мы были вместе, как и тридцать лет назад на этом заросшем поле.
— Звони ему, — коротко сказал муж.
— Кому? Сереже?
— Ему. Прямо сейчас звони. И ставь на громкую связь. Я хочу слышать, как он отцу родному скажет, что наш дом — это «мертвый актив».
Я достала телефон. Руки немного дрожали, но я набрала номер сына. Гудки шли долго, словно он не хотел брать трубку. Наконец, раздался знакомый голос:
— Алло, мам? Ты уже уехала от Марины?
— Уехала, сынок. Уехала, — я положила телефон на стол между нами. — Уже на даче. С папой сидим.
— А, ну хорошо… — голос сына звучал неуверенно, с какой-то виноватой хрипотцой. — Мам, вы там с Мариной поговорили? Она сказала, что всё объяснила.
— Объяснила, Сережа. Очень доходчиво объяснила. Что мы с отцом старые развалины, что дача наша — хлам, и что мы должны немедленно всё продать, чтобы тебе на евроремонт хватило. Это правда, Сережа? Ты действительно так считаешь?
В трубке повисла тишина. Было слышно, как где-то на заднем фоне у него шумят коллеги или работает радио.
— Мам, ну зачем ты так утрируешь? — наконец выдавил он. — Никто не говорит, что вы развалины. Просто… ну реально, мам, вы там горбатитесь, а выхлопа никакого. Овощи можно и в магазине купить. А нам деньги нужны сейчас. Мы бы сделали классную квартиру, выделили бы вам там комнату, если захотите приехать с ночевкой…
Виктор наклонился к телефону.
— Сынок, — сказал он голосом, от которого у меня мурашки по коже побежали. Спокойным, но ледяным. — Ты когда маленьким был, помнишь, как мы эту дачу строили?
— Пап, ну при чем тут это? Другие времена были…
— При том! — рявкнул Виктор. — При том, что я каждую доску на своем горбу тащил, чтобы у тебя, балбеса, было где свежим воздухом дышать! Чтобы ты не в подворотне курил, а с отцом рыбачить учился! А теперь ты вырос и решил, что имеешь право нашим трудом распоряжаться?
— Пап, не кричи. Марина сказала, это разумно. Экономически выгодно…
— Марина сказала! — передразнил отец. — А своей головой ты думать разучился? Марина сегодня ремонт хочет, завтра машину новую, а послезавтра скажет, что нас с матерью в дом престарелых сдать надо, потому что мы квартиру занимаем и «экономически невыгодны»?
— Ну что ты такое говоришь! — возмутился Сергей. — Как у тебя язык поворачивается?
— А у тебя как поворачивается у матери единственную отдушину отбирать? — вмешалась я. — Сережа, послушай меня внимательно. Я это скажу один раз. Дача не продается. Ни сейчас, ни через год. Это наша земля. И пока мы живы, мы будем здесь сажать, полоть, строить и отдыхать.
— Мам, но нам нужны деньги! Мы уже бригаду нашли, задаток дали! — в голосе сына прозвучала паника.
— Это ваши проблемы, Сергей, — отрезала я. — Вы взрослые люди. Марина твоя дома сидит, здоровая деваха. Пусть на работу выходит. Ребенку уже пять лет, садик есть. Ты подработку найди. Кредит возьмите, раз вам так приспичило стены ломать. Но за наш счет вы свои хотелки решать не будете.
— Вы что, совсем нам не поможете? — обиженно спросил сын. — Родному сыну?
— Мы помогаем, — сказал Виктор. — Мы помогаем тебе остаться мужчиной, а не превратиться в приживалку при жениных запросах. Запомни, сын: на чужом горбу в рай не въедешь. Хочешь ремонт — заработай. А на дачу приезжайте. Баню истоплю, шашлык сделаю. Воздухом подышите. Но о продаже — ни слова больше. Иначе я не только дачу не продам, я и наследство перепишу. Фонду защиты ёжиков всё завещаю, понял?
Виктор нажал кнопку «отбой» и тяжело опустился на скамейку. Тишина снова накрыла сад, но теперь она была другой — звенящей, напряженной.
— Жестко ты с ним, Витя, — сказала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— А как иначе? — он потер переносицу. — Мягко мы с ним всю жизнь были. Вот и выросло… «Экономически выгодно». Тьфу!
Он потянулся к пачке сигарет, но передумал и махнул рукой.
— Галь, а давай чай пить? Самовар-то поспел. Я мяты свежей нарвал, как ты любишь.
Я посмотрела на своего мужа. Старого, уставшего, с мозолистыми руками и колючей щетиной. И вдруг поняла, что никакие евроремонты, никакие «умные дома» и идеальные интерьеры не стоят одной минуты вот такого вечера. Когда шмели гудят над флоксами, когда пахнет дымком, и когда рядом сидит человек, который не предаст и не продаст.
— Давай, Витя, — улыбнулась я, чувствуя, как отпускает напряжение. — И варенье доставай. То самое, малиновое.
Мы сидели на веранде, пили чай из блюдец и смотрели, как солнце медленно опускается за верхушки сосен. Где-то далеко, в душном городе, Марина, наверное, сейчас кричала на Сергея, швыряла сметы и называла нас старыми маразматиками. Пусть.
Это их суета. А у нас была наша правда, наша земля и наша жизнь. И мы не собирались менять их на кафельную плитку, какой бы дорогой она ни была.
Я сделала глоток горячего, ароматного чая и посмотрела на грядки. Завтра надо бы помидоры подвязать. Работа не ждет. И слава богу. Потому что пока есть работа на своей земле — мы живы.
Вечером следующего дня мне пришло сообщение от сына. Я открыла его с опаской, ожидая новой порции обвинений. Но там было коротко написано:
«Прости нас, мам. Папа прав. Я возьму доп. смены. На выходных приеду, помогу крышу в сарае подлатать. Один. Без Марины».
Я показала телефон Виктору. Он хмыкнул, прищурился и, не скрывая довольной улыбки, сказал:
— Ну вот. А ты говорила — «мертвый актив». Оживает актив-то. Глядишь, и человеком станет.
И я поняла, что самую главную стройку в нашей жизни мы все-таки еще не закончили. Стройку человеческих отношений. Но фундамент у нас крепкий, выдержит.
Напишите в комментариях, стоит ли рассказывать продолжение этой истории?