Найти в Дзене

Рассказ “Дело, которого не было” Глава 1

Иногда самое странное — это не преступление. А то, как легко все соглашаются, что ничего не случилось. В Нижнем январь умеет делать вид, что он — не месяц, а состояние. Снег то есть, то превращается в грязную воду у бордюров, ветер поднимается с Волги, будто ему нужно что-то доказать, и весь город живёт на полтона тише, чем мог бы. В такие дни люди разговаривают короче, спешат реже, и чаще смотрят себе под ноги — словно там можно найти ответ. Андрей Лисицын смотрел не под ноги. Он смотрел на руки. На пальцы, которые держат телефон слишком крепко. На ногти, обломанные не от нервов, а от привычки. На ладонь, которая то раскрывается, то прячется в карман — как будто человек сам себе мешает говорить. Он сидел у окна в маленьком кафе на Верхне-Волжской. Здесь всегда было тихо: в середине дня — потому что студенты в корпусах, вечером — потому что люди в буднях. Лисицын приходил сюда не за кофе. За тем, что называют «пространством», где можно думать. У него был блокнот без обложки и ручка, ко
Оглавление

Между верхом и низом

Иногда самое странное — это не преступление.
А то, как легко все соглашаются, что ничего не случилось.

В Нижнем январь умеет делать вид, что он — не месяц, а состояние. Снег то есть, то превращается в грязную воду у бордюров, ветер поднимается с Волги, будто ему нужно что-то доказать, и весь город живёт на полтона тише, чем мог бы. В такие дни люди разговаривают короче, спешат реже, и чаще смотрят себе под ноги — словно там можно найти ответ.

Андрей Лисицын смотрел не под ноги.

Он смотрел на руки.

На пальцы, которые держат телефон слишком крепко. На ногти, обломанные не от нервов, а от привычки. На ладонь, которая то раскрывается, то прячется в карман — как будто человек сам себе мешает говорить.

Он сидел у окна в маленьком кафе на Верхне-Волжской. Здесь всегда было тихо: в середине дня — потому что студенты в корпусах, вечером — потому что люди в буднях. Лисицын приходил сюда не за кофе. За тем, что называют «пространством», где можно думать.

У него был блокнот без обложки и ручка, которая писала мягко, не царапая бумагу. Он не любил, когда предметы громко присутствуют в жизни.

Телефон вибрировал дважды, и только на третьем звонке он поднял трубку. Не из вежливости — из чувства ритма: если звонят третий раз подряд, значит, это не «потом».

— Андрей Сергеевич? — голос был женский, чуть хриплый от холода или от бессонницы. — Простите, что беспокою… Мне дали ваш номер. Сказали, вы… вы умеете разбираться, когда… когда нет дела.

Лисицын посмотрел на улицу, где человек в чёрной шапке пытался закрыть зонтом снег, который шёл горизонтально.

— «Нет дела» — это как? — спросил он.

Тишина на линии длилась чуть дольше обычного. Потом женщина выдохнула, будто решилась.

— У меня пропал муж. Но… он не пропал. Он просто… исчез. Я не знаю, как это сказать, чтобы вы поняли.

Лисицын улыбнулся почти незаметно.

— Я понимаю. Вы где?

— Внизу. Сормово. Но я могу приехать… куда скажете.

— Приезжайте сюда. Кафе «Сквер», — он назвал место, не глядя на вывеску. Он всегда называл кафе «Сквером», хотя оно называлось иначе — просто возле сквера. — У окна. Я в сером пальто. Через сорок минут.

— Спасибо… — в голосе была такая благодарность, будто он уже спас.

Лисицын положил телефон экраном вниз. Он знал: когда человеку говорят «спасибо» раньше, чем всё началось, это не благодарность. Это попытка удержаться.

Он допил кофе. Остывший. Поставил чашку точно в центр блюдца — привычка тех, кто умеет контролировать хотя бы мелочи — и открыл блокнот.

На первой странице он написал:
Дело, которого не было.

Потом задумался и добавил чуть ниже:
Вопрос: кто считает, что дела нет?

Она вошла ровно через сорок минут. И сразу было видно, что она не из тех, кто опаздывает.

Женщина лет тридцати пяти. Волосы собраны на затылке, пальто застёгнуто на все пуговицы, как будто это не одежда, а броня. На плече — сумка, слишком большая для её роста, и с такой сумкой ходят те, кто привык носить не только вещи.

Она остановилась, увидела Лисицына, пошла к нему и на секунду замедлила шаг — неуверенность, которая прячется под решимостью.

— Вы Андрей? — спросила она, хотя знала.

— Да. Садитесь. Как вас зовут?

— Ольга. Ольга Трофимова.

Она села, не снимая пальто, и это было первым сигналом: человек, который готов разговаривать, освобождается от верхней одежды. Она — нет. Она пришла не на разговор. Она пришла на спасение.

— Расскажите, — сказал Лисицын. — Только не с конца и не с эмоций. С фактов.

Ольга кивнула слишком быстро, словно эта инструкция облегчила ей задачу.

— Мужа зовут Игорь. Ему сорок. Он работает… работал в логистике. Ничего такого, обычная работа. В пятницу утром он вышел из дома, как обычно. Сказал, что у него встреча. И… не вернулся. Телефон сначала был доступен, потом выключился. Ночью не пришёл. На следующий день тоже.

— Пятница какая? — уточнил Лисицын.

— Прошлая. Пятого числа.

Он отметил: неделю. Не двое суток. Неделя — это уже не «задержался».

— Вы обратились в полицию?

Ольга поморщилась.

— Я пыталась. Но… — она замялась, и Лисицын увидел, как пальцы её правой руки вцепились в ремешок сумки. — Они говорят: взрослый мужчина, мог уехать, мог… уйти. Нет признаков преступления. Нет… как они сказали… «состава». Я даже заявление не смогла нормально написать. Они приняли, но… вы понимаете. «Проверим». И всё.

— А вы как думаете? — спросил Лисицын. — Он мог уйти?

Она покачала головой, но не резко — как будто боялась ошибиться.

— Нет. Он… у нас не идеальная семья, но он не такой. Он бы сказал. Он бы… — она остановилась, сглотнула. — У него мама. Она после операции. Он бы не…

Лисицын не перебивал. Он ждал, пока она сама скажет важное.

— И ещё, — добавила Ольга, почти шёпотом. — Он исчез так, будто его… выключили. Я знаю, как это звучит.

— Хорошо звучит, — спокойно сказал Лисицын. — Значит, вы не пытаетесь придумать красивую историю. Вы пытаетесь назвать ощущение.

Ольга впервые посмотрела на него внимательнее.

— Я не сумасшедшая, — сказала она.

— Я и не думал, — ответил он. — Давайте про пятницу. Что он надел?

Ольга растерялась.

— В смысле?

— Куртка, обувь, сумка, документы. Всё важно.

Она моргнула.

— Куртка чёрная, зимняя, с капюшоном. Ботинки… коричневые. Рюкзак. Он всегда с рюкзаком. Документы… — она вздохнула. — Паспорта с собой не было, только права и карта. Он говорил, что на встрече нужна презентация, ноутбук взял. Вышел в девять двадцать.

— Вы видели, как он вышел?

— Да. Я была дома.

— Он был нервный?

— Нет… обычный. Может, чуть… собранный.

Лисицын отметил: «собранный» — это слово, которым часто заменяют «напряжённый», когда не хотят звучать драматично.

— Что он сказал про встречу?

Ольга потёрла лоб.

— Что едет в центр. К клиенту. Не говорил кому. Он часто не говорит — у него… работа такая.

— Он всегда ездил в центр на встречи? — спросил Лисицын.

— Да. Иногда на Бурнаковку, иногда на Автозавод, но чаще в центр.

Лисицын кивнул.

— Камеры в подъезде есть?

— Есть, — быстро сказала Ольга. — Я просила у управляющей, она сказала, только по запросу полиции.

— Соседи что-то видели?

— Никто ничего.

— У него были конфликты? Долги?

Ольга покачала головой, но в этот раз движение было чуть менее уверенным.

— Нет… я не знаю. Вроде нет.

— «Вроде» — плохое слово, — сказал Лисицын без упрёка. — Ладно. Давайте так. Мне нужно увидеть: вашу квартиру, его вещи и его телефон, если у вас остался. И поговорить с тем, кто последний его видел, кроме вас. Есть такой?

Ольга задумалась.

— Наверное, коллега. Он звонил кому-то, когда уже вышел. Я видела, как он набирал номер в коридоре. Но я не слышала.

— Хорошо, — сказал Лисицын. — Едем к вам. Но сначала… — он посмотрел на её пальто. — Снимите пальто.

Ольга удивилась.

— Зачем?

— Чтобы вы остались. Если человек сидит в пальто, он всё время внутренне уходит.

Она помедлила, потом сняла. Под пальто оказался свитер серого цвета — почти того же оттенка, что и пальто Лисицына. Люди не выбирают серое случайно. Серое выбирают те, кто хочет не выделяться.

— Поехали, — сказал он.

Ольга жила в доме, который выглядел так, будто его строили без желания понравиться. Обычная панелька, подъезд с запахом влажного бетона и чужих котлет. Лисицын поднялся по лестнице пешком, хотя лифт работал. Ему нужно было увидеть лестницу — кто на ней ходит, как она выглядит, какие следы оставляет жизнь.

На площадке второго этажа он остановился на секунду: у перил был свежий след от грязной перчатки. Кто-то недавно держался там. И след был на уровне детской руки.

Он ничего не сказал.

Квартира Ольги была аккуратная, но не стерильная. Порядок без фанатизма: видно, что здесь живут, а не демонстрируют жизнь. На тумбе у входа лежали ключи и чек из аптеки. На вешалке — мужская куртка? Нет, куртка была женская. Мужской не было.

Ольга заметила, куда он смотрит.

— Его куртка… он ушёл в ней.

— Я понял, — сказал Лисицын.

Она провела его на кухню. Там было тепло и пахло чаем. На столе стояла чашка с высохшим чайным кружком по краям — кто-то пил и не допил. На подоконнике — горшок с растением, которое давно просило воды, но держалось.

— Это его чашка? — спросил Лисицын.

— Да.

Он взял чашку, посмотрел на ободок. След губ был неравномерный, как бывает у людей, которые торопятся. Но главное — на ручке чашки был след большого пальца с правой стороны. Значит, Игорь держал чашку левой рукой. Или… был правшой, но делал что-то правой рукой в этот момент.

— Он правша? — спросил Лисицын.

— Да.

— Значит, в пятницу утром он делал что-то правой рукой, когда пил чай.

Ольга нахмурилась.

— И что?

— Пока ничего. Это просто факт, — ответил он. — Где его вещи?

Ольга показала шкаф. Там были рубашки, свитера, зимние брюки. Всё на месте. Слишком на месте. Вещи человека, который живёт, всегда чуть «разъезжаются» по квартире: где-то остаётся забытый ремень, где-то футболка на спинке стула. Здесь было как будто… подготовлено.

Лисицын открыл ящик в прихожей.

— Он здесь хранит документы? — спросил он.

— Да. Тут паспорт, СНИЛС, всё.

Паспорт был на месте.

— Он бы взял паспорт, если бы уезжал? — уточнил Лисицын.

— Обычно да.

Лисицын кивнул.

— Телефон вы его нашли?

Ольга достала из сумки телефон.

— Это мой. Его… нет. Только зарядка дома.

Лисицын посмотрел зарядку: провод был аккуратно свернут и завязан резинкой. Мужчины редко так делают. Игорь мог быть аккуратным, но резинка была… розовая.

Он ничего не сказал, только отметил.

— Где он обычно заряжал телефон? — спросил он.

— На тумбе в спальне.

Ольга провела его в спальню. Там на тумбе стояла зарядка и пустое место, как будто там всегда лежал телефон. Рядом лежала книга, открытая на середине, и закладка была сделана билетом от электрички.

Лисицын поднял билет. Дата — позавчера.

— Это ваш билет? — спросил он.

Ольга покачала головой.

— Нет. Он иногда ездил к маме в Дзержинск. Электричкой.

— Позавчера он ездил к маме? — уточнил Лисицын.

— Нет… — Ольга растерялась. — Он… он пропал неделю назад.

Лисицын посмотрел на неё. Теперь это было интересно.

— Тогда кто ездил позавчера?

Ольга молчала. В молчании было то, что обычно появляется, когда человек сталкивается с невозможным.

— Может, билет старый? — тихо сказала она.

— Бумага свежая, — ответил Лисицын. — И штамп чёткий.

Ольга побледнела.

— Я… я не знаю.

Лисицын вернул билет на место.

— Хорошо. Скажите, у вас есть кто-то, кто мог быть в квартире после пятницы?

Ольга резко подняла взгляд.

— Нет! — слишком резко. Потом она смягчилась. — Мама его приходила в воскресенье. Она… она переживает. Но она бы не…

— Я не спрашивал «бы», — сказал Лисицын. — Я спрашивал «мог». Значит, мама приходила. Кто ещё?

Ольга снова сжала ремешок сумки.

— Соседка. Тётя Лена. Она иногда приходит за солью или… помочь.

— Отлично, — сказал Лисицын. — Дайте номер мамы Игоря и номер коллеги, которому он звонил.

Ольга достала блокнот, записала номера. Писала быстро, но цифры были аккуратные — у людей в тревоге почерк обычно ломается. У неё — нет. Она держала себя.

Лисицын набрал номер мамы.

— Алло, — ответил голос пожилой женщины. Голос был бодрее, чем должен быть после операции.

— Здравствуйте. Меня зовут Андрей Лисицын. Ольга дала ваш номер. Речь про Игоря.

Пауза.

— А… да, — сказала женщина. — Вы из полиции?

— Нет. Я консультант. Я хочу понять, что произошло. Вы видели Игоря после пятницы?

Снова пауза. Пауза была слишком длинная для «нет».

— Нет, — наконец сказала женщина. — Не видела. Он… он занят.

— Он вам звонил? — мягко спросил Лисицын.

— Он… он писал, — сказала женщина.

— С какого номера? — уточнил Лисицын.

— С… с обычного, — сказала она слишком быстро.

Лисицын посмотрел на Ольгу. Та слушала, прижав ладонь к губам.

— Хорошо, — сказал Лисицын. — А вы приходили к Ольге в воскресенье?

— Да, — сказала женщина. — Мы… мы говорили.

— Вы заходили в спальню?

— Нет. Зачем?

— Просто уточняю, — сказал Лисицын. — Спасибо.

Он положил трубку.

— Она врёт, — сказал он спокойно.

Ольга вздрогнула.

— Врёт? Про что?

— Про то, что Игорь писал «с обычного номера». Она бы не сказала «обычного», если бы это был его номер. Она бы сказала: «с его». А «обычного» — это слово, которым закрывают щель.

Ольга села на край кровати.

— Она что-то знает…

— Да, — сказал Лисицын. — И теперь главный вопрос: она знает потому, что переживает, или потому, что участвует.

Ольга посмотрела на него с ужасом.

— Вы думаете…?

— Я думаю только то, что вижу, — ответил он. — А я вижу: билет от электрички позавчера, аккуратно свернутый провод с розовой резинкой, и мама, которая говорит странными словами.

Он подошёл к тумбе и посмотрел на зарядку.

— Резинка чья? — спросил он.

Ольга покачала головой.

— Не знаю. У меня таких нет.

— У тёти Лены может быть, — сказал Лисицын, и это было не предположение, а факт из опыта: у тёть Лен всегда есть резинки.

Он открыл ящик тумбы. Там были таблетки, ручка, блокнот Игоря. В блокноте — список дел. Последняя запись: «встреча — 9:30, центр, С.». Ни фамилии, ни номера.

Лисицын посмотрел на Ольгу.

— У Игоря были привычки? — спросил он. — Например, он всегда оставлял ключи на тумбе? Всегда закрывал дверь на два оборота?

Ольга кивнула.

— Да. Всегда два оборота. И ключи — сюда, — она показала на тумбу в прихожей.

Лисицын подошёл в прихожую. Ключей Игоря не было. Были только Ольги.

— Значит, он ушёл с ключами, — сказал Лисицын. — Но не вернулся. Вопрос: почему он не попытался вернуться?

Ольга тихо сказала:

— Может, не мог…

Лисицын посмотрел на дверь. На замке были свежие царапины.

— Вы меняли замок? — спросил он.

Ольга подняла голову.

— Нет.

Лисицын наклонился ближе. Царапины были не от взлома. Они были от торопливого ключа, который не попадал в замочную скважину. Такое бывает, когда человек пьян. Или когда у него дрожат руки. Или когда он пытается открыть дверь в темноте и боится включать свет.

— Он пытался войти, — сказал Лисицын.

Ольга встала резко.

— Когда?!

— После пятницы, — сказал он. — Скорее всего ночью. И он боялся, что вы услышите. Или… что услышат другие.

Ольга побледнела.

— Но я бы услышала…

— Если вы спали крепко, могли не услышать. Или если кто-то услышал раньше.

Лисицын посмотрел на стену напротив двери. Там висело зеркало. На нижнем краю зеркала был едва заметный след пальцев, как будто кто-то, выходя, придержал себя, чтобы надеть обувь.

Он повернулся к Ольге.

— Тётя Лена. Где она живёт?

— На третьем. Квартира тридцать шесть.

— Пойдёмте, — сказал Лисицын.

Тётя Лена открыла дверь почти сразу, как будто ждала звонка. Женщина лет шестидесяти, в халате, с лицом человека, который всю жизнь знает новости раньше всех.

— Ой, Ольга! — сказала она. — А я думала, ты…

Она увидела Лисицына и замолчала.

— Здравствуйте, — сказал Лисицын. — Я Андрей. Можно к вам на минуту?

— А вы кто ей? — спросила тётя Лена, и в её голосе было не любопытство, а защита территории.

— Никто, — сказал Лисицын. — Я просто задаю вопросы. Это быстрее, чем ждать, пока кто-то вспомнит, что надо помогать.

Тётя Лена фыркнула, но отступила, пропуская.

Квартира тёти Лены пахла жареным луком и кошкой. На стенах — ковры, на полках — фарфор, на столе — газеты. Лисицын сразу увидел на краю стола коробку с резинками для волос.

Розовые тоже были.

— Игоря жалко, — сказала тётя Лена, не выдержав тишины. — Хороший мужик. Тихий.

Ольга вздрогнула.

— Вы… вы видели его? — спросила она.

Тётя Лена посмотрела на Лисицына, потом на Ольгу.

— Оль, ну чего ты… — она замялась. — Я ж тебе говорила…

— Что вы говорили? — мягко спросил Лисицын.

Тётя Лена вздохнула и села на табурет, будто собиралась рассказать историю, которую держала неделю и устала держать.

— В субботу ночью он приходил, — сказала она. — Часа в два. Стучал тихо. Я услышала. Я ж не сплю — давление. Смотрю в глазок — он. Стоит, как… как не свой. Я открыла. Он говорит: «Тётя Лена, можно… телефон зарядить? И… посидеть чуть-чуть». Я говорю: «Игорь, что случилось?» А он: «Ничего. Просто… не могу домой». И сидит. Молчит.

Ольга закрыла рот рукой.

— Почему вы мне не сказали?! — сорвалось у неё.

— Да говорила я! — всплеснула руками тётя Лена. — Ты тогда вся в слезах была. Я сказала: «Он приходил». А ты: «Не может быть». И всё! Ты меня как будто не слышала.

Ольга действительно смотрела так, будто слышит это впервые. Лисицын отметил: иногда человек слышит слова, но не впускает их внутрь — потому что внутри и так нет места.

— Он долго был у вас? — спросил Лисицын.

— Часа два. Потом встал и ушёл. Я говорю: «Куда?» Он говорит: «Надо». И всё. Телефон зарядил — у меня зарядка подходила. Вот она, — тётя Лена показала провод.

Провод был тот самый. С розовой резинкой.

— Он у вас что-то оставил? — спросил Лисицын.

Тётя Лена задумалась.

— Куртку нет. Рюкзак был. Он его не открывал. А… — она посмотрела на полку. — Он бумажку оставил. Я думала, это мусор.

Она достала маленький листок. На листке был адрес и время: «Дзержинск, 13:10. Вход со двора». И подпись: «С.»

Лисицын взял листок, посмотрел на почерк. Почерк был Игоря? Нет, скорее печатными буквами, будто человек боялся выдать себя.

— Вы уверены, что это его бумажка? — спросил Лисицын.

— Он на стол положил. Я потом увидела.

Ольга тихо сказала:

— Дзержинск… это к его маме…

Лисицын кивнул.

— Это объясняет билет, — сказал он.

Ольга посмотрела на него, как на человека, который говорит о погоде, когда в доме пожар.

— Но… почему он не мог домой? — прошептала она.

Лисицын не ответил сразу. Он смотрел на тётю Лену.

— Он был трезвый? — спросил он.

— Да. Только… глаза странные. Будто он всё время слушает, — сказала она. — И ещё… — тётя Лена понизила голос. — Он попросил меня никому не говорить.

— И вы никому не сказали, — спокойно сказал Лисицын.

— Ольге говорила! — возмутилась тётя Лена. — А полиция… ну а что полиция. Они там… сами знаете.

Лисицын вернул бумажку Ольге.

— Едем в Дзержинск, — сказал он. — Сейчас.

Электричка была полупустая. Люди сидели, уткнувшись в телефоны, и никто не смотрел на других — в электричке каждый заключает негласный договор: «Я делаю вид, что тебя нет, а ты — что меня нет». Иногда это спасает. Иногда убивает.

Ольга сидела у окна, и её руки дрожали, но она пыталась спрятать дрожь, сжимая пальцы в кулак.

— Почему он пришёл к тёте Лене, а не ко мне? — спросила она, не глядя на Лисицына.

Лисицын смотрел на отражение в стекле: своё лицо, её лицо и темноту за окном.

— Потому что он не хотел, чтобы вы участвовали, — сказал он. — Или чтобы вы знали.

Ольга сжала губы.

— Вы думаете, он что-то скрывал?

— Я думаю, он кого-то защищал, — ответил Лисицын. — И чаще всего люди защищают не тех, кто прав, а тех, кого любят. Или тех, кого боятся.

Ольга закрыла глаза.

— Но это же… — она не закончила.

Лисицын сказал мягко:

— Ольга, вы хотите правду или хотите, чтобы всё было как раньше?

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы он был живой и вернулся, — сказала она.

— Это не одно и то же, — тихо сказал Лисицын. — Но мы попробуем.

Когда они вышли в Дзержинске, воздух был другим — более сухим и резким. Ольга шла быстро, будто боялась опоздать к самой жизни.

Адрес с бумажки привёл их к старому дому, где двор был замкнут, как колодец. Вход со двора действительно был — маленькая дверь в подвал, где висела табличка «Склад».

Ольга остановилась.

— Здесь что, склад? — спросила она.

— В России всё может быть складом, — сказал Лисицын. — И всё может быть чем-то другим.

Он постучал. Не громко, но уверенно — так стучат те, кто не просит.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати, худой, в рабочей куртке. Он посмотрел на Лисицына, потом на Ольгу — и его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно.

— Вам чего? — спросил он.

— Игорь Трофимов здесь? — спросил Лисицын.

Мужчина моргнул.

— Нет.

— Вы врёте, — спокойно сказал Лисицын.

Мужчина напрягся.

— С чего вы взяли?

Лисицын посмотрел на его руки. На пальцах была свежая краска, но под ногтями — грязь другого типа, будто человек копался в машине. И ещё: у него была привычка тереть большим пальцем указательный — нервный тик человека, который держит себя.

— Потому что вы ответили слишком быстро, — сказал Лисицын. — Люди, которые говорят правду, сначала проверяют внутри себя, правда ли это. А вы — нет.

Мужчина посмотрел на Ольгу.

— Я не знаю, кто вы, — сказал он, — но…

— Я жена, — сказала Ольга.

Мужчина резко отвёл взгляд. Это было достаточно.

Лисицын сделал шаг вперёд.

— Мы не полиция. Мы не будем устраивать сцены. Нам нужно поговорить с Игорем. Пять минут. Если он не здесь — вы просто закроете дверь и будете жить дальше, как будто ничего не было. Вы же этого хотите?

Мужчина сглотнул.

— Он… — начал он и замолчал.

Из глубины подвала донёсся голос. Низкий, усталый.

— Пусти их, Саша.

Ольга вздрогнула.

Это был Игорь.

В подвале пахло сыростью и картоном. Там действительно был склад — коробки, стеллажи, старый холодильник. Игорь сидел на стуле у стены. Он выглядел так, будто неделю не спал нормально: лицо осунулось, глаза потемнели, но он был цел. Живой. Без следов драки, без крови, без всего, что рисует себе воображение.

Ольга бросилась к нему, но остановилась в шаге, будто боялась прикоснуться и разрушить реальность.

— Игорь… — сказала она.

Он посмотрел на неё долго, и это было самое тяжёлое: он смотрел не с радостью. Он смотрел с виной.

— Прости, — сказал он.

Ольга сделала ещё шаг.

— Где ты был?! Почему ты…

— Не здесь, — резко сказал мужчина у двери, Саша. — Не надо громко.

Лисицын поднял руку, как дирижёр, который утихомиривает оркестр.

— Никто не кричит, — сказал он. — Игорь, вы исчезли. Ольга живёт неделю в аду. Полиция говорит, что «дела нет». Я пришёл посмотреть, есть ли дело. Похоже, есть. Только оно… другое.

Игорь опустил глаза.

— Я не хотел, — сказал он. — Я думал, это… на день. На два.

— Что «это»? — спросил Лисицын.

Игорь посмотрел на Сашу, потом на Ольгу.

— Это… ошибка, — сказал он. — Я ввязался не туда.

Ольга села на край стеллажа, будто ноги перестали держать.

— Какая ошибка? — прошептала она.

Игорь сжал пальцы, как человек, который пытается удержать слово, чтобы оно не стало реальностью.

— На работе… был клиент. «С.» — он кивнул в сторону, как будто это имя было неприятно произносить. — Он предложил… сделку. Неофициально. «Просто перевезти документы». Ничего незаконного — так он сказал. Просто бумаги. Я… согласился. Потому что деньги. Потому что мама. Потому что… потому что я устал всё время считать копейки.

Ольга слушала, и её лицо становилось пустым. Не от отсутствия эмоций — от того, что эмоции не помещались.

— А потом? — спросил Лисицын.

Игорь тяжело выдохнул.

— А потом я понял, что это не документы. Там были… — он замолчал, подбирая слова, чтобы не назвать лишнего. — Там были вещи, за которые люди готовы… — он снова остановился. — В общем, я понял, что если я привезу — я стану частью. Если не привезу — я…

Он посмотрел на Сашу.

— Мне сказали: «У тебя жена. У тебя мама. Не делай глупостей».

Ольга закрыла лицо руками.

Лисицын сказал спокойно:

— Вы решили исчезнуть.

— Да, — кивнул Игорь. — Я выключил телефон. Поехал к маме в Дзержинск, чтобы она… чтобы она не волновалась. Я сказал ей, что у меня командировка. Она поверила. Она… она и так после операции.

Ольга подняла голову.

— Ты врал ей. И мне. И всем.

— Я думал, так безопаснее, — сказал Игорь. — Я не хотел, чтобы ты знала. Чем меньше ты знаешь — тем меньше тебя можно… — он не договорил.

Лисицын посмотрел на Сашу.

— А вы кто? — спросил он.

Саша напрягся.

— Друг. Мы вместе… раньше работали. Я его спрятал.

Лисицын кивнул.

— «С.» — кто это? — спросил он.

Игорь посмотрел на него с отчаянием.

— Если я скажу — будет хуже.

— Если вы не скажете — будет хуже точно, — спокойно ответил Лисицын. — Потому что вы уже внутри. Вы уже исчезли. Это уже не «дело, которого не было». Это дело, которое просто не оформлено. А значит, вы сейчас в самом опасном месте: между.

Игорь молчал.

Лисицын продолжил, не повышая голоса:

— Смотрите. У вас есть три варианта.
Первый: вы продолжаете прятаться. Тогда через неделю вы станете тенью, и ваша жизнь закончится, даже если вы будете живы.
Второй: вы возвращаетесь и делаете вид, что ничего не было. Тогда они придут к вам, потому что вы уже показали, что боитесь.
Третий: вы отдаёте всё, что у вас есть, тем, кто может это использовать. Не «полиции вообще», а конкретному человеку, которому можно доверять.

Игорь поднял глаза.

— Кому?

Лисицын достал телефон и набрал номер.

— Есть один человек в Нижнем, — сказал он. — Он не любит громких дел, потому что громкие дела любят себя. Но он умеет делать тихо.

Ольга посмотрела на него, как на чудо.

— Вы… вы знаете кого-то?

— В Нижнем все знают кого-то, — сказал Лисицын. — Вопрос — кто что знает.

На другом конце ответили.

— Да.

— Сергей Николаевич, — сказал Лисицын. — Это Лисицын. У меня тут ситуация без крови и без театра, но с неприятными людьми. Нужна тихая встреча. Сегодня. И ещё — нужно, чтобы человек мог вернуться домой, не привлекая внимания.

Пауза.

— Где вы? — спросили.

Лисицын назвал район.

— Понял. Буду через час, — сказал Сергей Николаевич и повесил трубку.

Игорь смотрел на Лисицына, будто не верил.

— Это… полиция? — спросил он.

— Это человек, — ответил Лисицын. — Иногда этого достаточно.

Ольга тихо сказала:

— Игорь, поехали домой.

Игорь посмотрел на неё. В этом взгляде было всё: любовь, страх, стыд и попытка удержаться на поверхности.

— Я не могу, — сказал он. — Я боюсь, что…

— Я тоже боюсь, — сказала Ольга. — Но я не хочу жить, как будто ты умер, когда ты живой.

Лисицын отметил: это была фраза, которая не про детектив. Она про жизнь. А в хороших детективах всё равно про жизнь.

Дальше всё произошло «тихо». Так тихо, что со стороны это выглядело как обычный день: машина подъехала во двор, два человека вышли, поговорили, один передал папку, другой кивнул. Никто не кричал. Никто не махал удостоверениями. Никто не играл роль.

Сергей Николаевич оказался невысоким мужчиной с лицом человека, который не любит объяснять, потому что всё равно никто не слушает до конца. Он посмотрел на Игоря, на Ольгу, на Лисицына.

— Это он? — спросил он.

— Да, — сказал Лисицын.

— Документы есть? — спросил Сергей Николаевич.

Игорь достал флешку и листок с именем «С.», который Ольга держала, как талисман.

Сергей Николаевич взял, не глядя.

— Домой поедете сейчас. Телефон новый купите. Старый — не включать. В подъезд — не ходить одному. Два дня. Потом скажу, что делать.

Ольга хотела спросить тысячу вопросов, но Лисицын положил руку ей на плечо.

— Не сейчас, — тихо сказал он.

Сергей Николаевич посмотрел на Лисицына.

— Ты как всегда, Андрей. Находишь «дело», которого нет.

Лисицын пожал плечами.

— Оно есть. Просто никто не любит признавать, что иногда самое страшное — не преступление, а то, как легко человек соглашается «просто перевезти бумаги».

Сергей Николаевич усмехнулся.

— Философ.

— Психолог, — спокойно поправил Лисицын.

Когда всё закончилось, Лисицын вернулся в Нижний один. Ольга и Игорь уехали домой. Саша остался в Дзержинске — ему было страшно возвращаться, и это было честно.

Вечером Лисицын снова сидел у окна в том же кафе. На улице всё так же шёл снег — без драматизма, без красивой открытки. Просто шёл.

Он открыл блокнот.

На странице «Дело, которого не было» он написал:

Дело было.
Не было заявления.
Не было уверенности.
Не было права на ошибку.

Он закрыл блокнот и посмотрел на телефон. Там не было сообщений. И это было нормально: если всё сделано правильно, о тебе никто не вспоминает. Тебя не благодарят. Тебя не зовут героем.

Ты просто возвращаешь людям возможность жить так, будто они не потеряли себя.

Лисицын допил чай и подумал, что, наверное, в этом городе есть ещё десятки «дел, которых не было». Потому что в России многое происходит именно так: без протоколов, без громких слов, без признаний.

И чаще всего — между верхом и низом. Между правдой и тем, что удобнее.

Он встал, надел серое пальто и вышел в ночь, где город шептал привычно и тихо:

— Не шуми. Просто разберись.

Андрей Лисицын умел.

И потому его дела всегда начинались одинаково:
с того, что кто-то говорил —

— Там нет дела.

И именно тогда оно появлялось.

О герое

Андрей Лисицын — психолог-консультант из Нижнего Новгорода.

Он разбирается в делах, где официально «нет состава», но слишком много несостыковок, чтобы просто пройти мимо.

Читайте также: