Глава ✓337
Начало
Продолжение
Дзы́ыынь-дзынь-звяк.
Сегодня ваза для благих дел, специально для того выбранная среди всей посуды Севрской фарфоровой мануфактуры, что на подводах везла из побеждённой Франции домовитая Машенька, звенела как-то особенно звонко и весело.
Вчерашние салонные посиделки закончились затемно: кто-то приезжал ненадолго, только чтобы глянуть однимиглазком на ценности, кто-то задерживался рядом с хозяйкою, мастером и мастерицами. В какой-то момент даже песню затянули про лучинушку, а потом и вовсе чьи-то ловкие пальцы на клавикордах заиграли Комаринского. Вот тут-то веселье и пошло!
Даром что графиня! Анна Алексеевна, выхватив из рукава сапфирово-синего бархатного платья тончайший батистовый платочек, пошла, подбоченясь, в русском танце вокруг залы. Михаил Андреевич, подкрутив седеющие усы и распушив бакенбарды, пошёл выкаблучиваться: то носок сапога зеркального своего выставит эдак, то каблуком притопнет. А барышня вокруг него птицей-лебедем порхает под ритм, что задают ладони зрителей и стук сапог, совсем заглушивших инструмент.
Хорошо, что уже изрядно стемнело за окнами, а свечей в зале изначально было немного - оттого, кто запел слова, от которых заалели щеками дамы, а господа постарше так и слова подхватили, осталось неизвестным. В чинном салоне при полном попустительстве хозяйки и её самом активном участии звучала самая русская, самая народная плясовая. Та самая, что знакома была каждому здесь присутствующему если не по дымным бивуакам Отечественной войны, так по раздольным гулянкам и свадьбам в собственных их имениях.
Ах ты, сукин сын Камаринский мужик,
Заголил штаны, по улице бежит.
Он бежит-бежит, попёрдывает,
Свои штаники поддёргивает.
Снова пьяненький Комаринский мужик
У трактира с полбутылкою лежит,
Все репьи собрал поддевкою,
Подпоясанной веревкою!
Картузишко нахлобучив набекрень,
У трактира ошивается весь день,
Бороденочка козлиная,
Ни короткая, ни длинная,
Ждет в трактире, кто бы водочки поднес,
Получает же одни щелчки под нос!
Ой же, ой же вы Комарики-рики,
Деревушка небольшая у реки,
Мужики там безлошадные,
Но, до водки дюже жадные!
Ох, ты, сукин сын, камаринский мужик,
Задрал ножки да на печечке лежит.
Он лежит, лежит попёрдывает,
Правой ножкою подёргивает.
Сам на девушек помаргивает,
Над женою выкамаривает:
— Ты вставай, молодая жена!
Скорей завтрак готовь, сатана!
Ух-ты, ух-ты, лапоточки мои,
Что вы ходите как будто не туды?
Вы меня совсем не держите,
Упаду - вы не поддержите!
И так легко вдруг стало на душе у Маши, что и слов не нашлось, чтобы остановить истинное веселие, а ноги сами притоптывать начали как в детстве и юности, когда на вечёрках летом под балалайку и не такое услыхать было можно.
Вот и Марья Яковлевна, и графинюшка Орлова-Чесменская сквозь танец хохочут - дроби бить не получается дамскими шёлковыми туфельками на тоненькой кожаной подмётке, так за них и граф Муромцев, и Толстой, и Федышинский стараются, удаль молодецкую друг дружке фасонят, пока господин Милорадович слёзы платком фуляровым утирает.
- Ох, и порадовала старика, сударушка Марья Яковлевна. Я уж и забыл за этими политесами, как народ наш радоваться, петь да плясать умеет, да ты напомнила. Благодарствую. - И в пояс поклонился по-русски, а Маша и сама развеселилась, ответила таким де поклоном земным, с тем и расстались.
Разъехались гости, а уставшая хозяюшка отправилась в людскую, прихватив с собою свинцовый карандаш и писчей бумаги стопку - записать, пусть и коротко всё самое интересное, что запомнилось её домочадцам из болтовни чужой дворни.
- Неужто тебе, душа моя, и впрямь нравятся пляски такие, столь же дикие, как и песни? - Николушка, отдыхая в креслах её комнаты, смотрел, как служанка прибирает волосы госпожи своей на сон грядущий.
- Так то ж не дворянская, пришлая мода, а истинно русская душа. Та самая, что и при Михаиле Алексеевиче, и при Иване Грозном, и при Невском Александре в груди русской жила. Всё, что искусственно насаждается, со временем смоется, облезет, а это останется. Как бриллиант, как жемчужинка - твердая, сияюшая, истинная.
Вот ты, Николушка, хоть и вырос на этой земле, а всё одно - пришлый. На других сказках ты вырос, иные колыбельные тебе пели - без обиды говорю, без насмешки - оттого и сложно тебе понять нас. Вон как сегодня графья с князьями каблуками паркеты били! Не мазурка залихватская, не полонез чинный у них в крови играл, а дух народный, тот самый, что заставлял крестьян в 12-м году ценою жизни своей защищать барскую землю и барское добро, таких же, как они крестьян на вилы подымать - ибо нечего на мою землю чужому люду роток разевать.
- Оставим эту тему. Скажи-ка лучше, почто ты ценности, на столе разложенные, без присмотру оставила?
- А чтобы никому, кого это касается, объясняться не пришлось. - Она даже развернулась на своём стульчике столь резко, что Танюша, того не ожидавшая, резко дёрнула её за прядь, которую расчёсывала гребнем.
- Пойми наконец, что над их чувствами уже поглумился мерзавец, для многих увидеть свои вещи на том столе было как нож острый! Больно, горько. Оскорбительно! А представь только, что сия вещица принадлежит сестрице, дочке, матушке - и вот она, на всеобщее обозрение выставлена, как печать позора и падения. Я удивлю тебя, милый друг, если скажу, что завтра ещё больше вещиц драгоценных окажется в вазе для благотворительных даров?
Никаких светлых чувств и радости они своим обладателям более не принесут - токмо горечь от обмана, разочарование в людях, раскаяние в собственных поступках. Вот воплощением чего они теперь являются. И проще простого отделаться от них ,отдав на благотворительные дела - именно так, как и была объявлена светскому обществу их находка .
- Истинно заметил Михаил Андреевич - ум у тебя достоин иезуита.
- Может и так статься, спорить не стану, но сильно сомневаюсь, что среди иезуитов присутствуют дамы.
Задуты свечи в спальне, но лунного света хватает для влюблённых, заново открывающих друг в друге новые грани и новые чувствительные точки.
Продолжение следует ...
Карта Сбера для донатов 2202 2084 7346 4767