«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 42
– И теперь скажи откровенно: если не твой холдинг получит этот контракт, то – кто же? – настаиваю, вглядываясь в лицо Воронцова. – Это не праздный вопрос. Кто может стать вторым? Кто имеет такой же вес, такие же возможности? Или... чьи возможности вдруг станут больше?
– Честно – не знаю, – искренне пожимает плечами Матвей, и в его глазах читается не наигранное, а подлинное отсутствие интереса к прошлому, которое казалось уже решённым делом. – Мы получили контракт по итогам честного конкурса. Я не вдавался в подробности списка участников – этим занимались мои юристы и экономисты. Для меня был важен результат.
– Что ж, теперь тебе придётся во всём разобраться, и притом весьма тщательно, – говорю Матвею и вдруг остро чувствую неловкую комичность ситуации. Нашлась тут экономический аналитик! Даю советы и указания человеку, который построил финансовую империю! Правда, не на пустом месте, – основы заложили его родители, – но ведь удержать такой корабль на плаву тоже непросто.
Готова услышать снисходительную усмешку. Но вместо того, чтобы меня пожурить или отмахнуться, Воронцов неожиданно, почти по-мальчишески, наклоняется и звонко, смачно целует в щёку. Искренне и без раздумий.
– Ты гений, Маруся! Настоящий!
Я невольно жмурюсь от неожиданного и такого простого удовольствия, будто кошка, которую наконец-то приласкал хозяин после долгой разлуки. Тепло разливается по всему телу, и ещё это тем удивительнее, что раньше меня так называли только самые близкие.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю смущённо, всё ещё чувствуя на коже приятное ощущение тепла.
– Что ты гений? – переспрашивает он, явно дразня.
– Нет, – качаю головой и улыбаюсь. – Что я люблю, когда меня так называют – Маруся. Это имя... оно как-то по-особенному звучит из твоих уст.
– Секрет фирмы, – очаровательно, с хитринкой улыбается Воронцов, и его настроение явно пошло на стремительный подъем, словно курс акций его флагманской компании на бирже в момент оглашения сенсационных новостей. Он снова тянется ко мне, его взгляд становится глубже, теплее, намерения – очевиднее. Теперь он хочет поцеловать по-настоящему, не в щеку. А я вдруг, словно от ледяного дуновения, вспоминаю, что последним, кто называл меня этим уменьшительным, ласковым именем, был Володя, и… инстинктивно, почти резко, уклоняюсь.
Воронцов замирает, его готовая приобнять рука повисает в воздухе. Он недоуменно, с лёгкой тенью обиды, смотрит, пытаясь прочитать в моих глазах причину такой резкой перемены. Я встаю со скамейки, чувствуя, как стучит в висках, и делаю несколько нерешительных шагов в сторону от уединённой беседки к освещённому окну большого дома. Холодный воздух должен меня остудить, привести в чувство.
– Что такое? Я тебя чем-то обидел? – спрашивает Матвей, и в его обычно уверенном голосе слышится редкая нотка сомнения в собственных возможностях.
– Нет... Прости, но я не могу так. Просто не могу, – говорю, глядя куда-то в темноту сада. – У меня дома... там остался молодой человек. Его зовут Владимир. Мы встречаемся почти два года.
– Ах, вот оно что, – медленно отвечает Воронцов, откидываясь на спинку. Слышу в его бархатном баритоне лёгкий, но отчётливый налёт разочарования, смешанного с пониманием.
– Но ты не подумай ничего плохого, – торопливо добавляю я, оборачиваясь к нему. – У нас там, кажется... всё уже кончено. Остались лишь формальности. Так сказать, финальный разговор, который расставит всё по своим окончательным местам.
– Кажется? – скептически, почти по-деловому, поднимает тонкие брови Матвей. Один только этот жест заставляет меня немного съёжиться.
Я глубоко, с лёгкой дрожью, вздыхаю, собирая мысли в кучу. У меня нет готового, честного ответа даже для самой себя. Так не могу жить – по принципу «вчера с одним, сегодня с другим». Воронцов, при всей своей проницательности, может решить, что мне нужны лишь его статус и деньги, что я – одна из многих. А это неправда. Так неправильно. Нечестно ни по отношению к нему, ни к себе, ни даже к Володе и тем более к Даше. Сначала надо там, дома, всё окончательно прояснить, расставить все точки над «i», а уж потом... потом можно будет смотреть вперёд и поддаваться знакам внимания.
– Да, – собравшись с духом, отвечаю чётко. – Именно поэтому я должна вернуться домой. Моя миссия здесь, собственно, выполнена. Дашу я тебе, можно сказать, вернула. Дальше ты, я уверена, сам прекрасно разберёшься со всеми своими делами и конкурентами.
Вот так, внезапно даже для себя, перехожу на сухой, почти протокольный тон, говоря о будущем. Мне это видится сейчас единственно правильным: если я останусь с Воронцовым сейчас, то в качестве кого? Красивой попутчицы? Советницы по каким-то вопросам? Это раз. Меня дома родители ждут, я выпала из их жизни на целую неделю. Это два. Наконец, Володя и наш неразрешённый разговор. Это три. И работа, которая, как бы там ни было, является моей опорой и ответственностью, – четыре.
– Ты мне нужна, – неожиданно тихо, но очень весомо говорит Воронцов. Властно и в то же время с такой мягкой настойчивостью, от которой замирает сердце. Мне вспомнились картинки из какого-то старого фильма – роскошные наручники: снаружи шикарная меховая оторочка, нежная и бархатистая, а внутри – холодная, негнущаяся сталь.
– В качестве кого, позволь спросить? – парирую, стараясь звучать твёрдо. – «Друг семьи» – это не должность, Матвей.
– Тебе нужна должность? – мгновенно реагирует он, его взгляд становится пристальным, изучающим. – Могу предложить несколько вариантов. В моем головном офисе как раз есть вакансии для людей с твоим нестандартным мышлением.
– Я не об этом! – почти срываюсь. Мне обидно, что он сводит всё к прагматике.
– Что тогда, если не официальный статус? Может, деньги? Назови цифру, – он говорит спокойно, без вызова, просто констатируя то, что, видимо, привык решать таким образом.
– Не нужно примерять на меня те шаблоны, с которыми ты привык иметь дело каждый день в своём мире, – дерзко, на грани грубости, отвечаю я Воронцову, сверкнув на него глазами.
– Так ты скажи, Маруся, – он мою резкость будто не замечает, его голос звучит как терпеливое увещевание. – Я же не экстрасенс, не могу прочитать твои мысли.
– Я вернусь домой, – говорю твёрдо. – Разберусь со всеми недоговорённостями. Наведу порядок в своей старой жизни. А потом... потом мы встретимся и поговорим, если захочешь.
– Три дня тебе хватит? – без колебаний, как будто уже всё просчитал, спрашивает олигарх.
– А что будет потом, если я позвоню? Или... не позвоню? – прищуриваюсь я.
– Давай договоримся, как цивилизованные люди, – звучит в ответ то самое слово, которое уже становилось между нами мостом. Он его уже произносил, когда предлагал Даше во всем меня слушаться. – Через три дня, ровно в час дня по твоему московскому времени, ты мне позвонишь. И скажешь, что решила. Одно слово: «да» или «нет». Ты нужна и мне, и Даше. Всё остальное – обсуждаемые детали.
– Где в это время будешь ты? – спрашиваю, представляя его где-нибудь на другом конце света.
– Пока не знаю. Но думаю, что уже не в Китае, – загадочно отвечает Воронцов. – Дела зовут. Но для этого звонка я буду доступен всегда. Записывай номер.
– Хорошо, – киваю, чувствуя, как между нами повисает незримая, но крепкая нить этого обещания. – Договорились, – киваю, набирая цифры и сохраняя в смартфоне.
Мы молча возвращаемся в дом. Матвей тут же, с привычной деловой лёгкостью, договаривается с Чэнами, и те, будучи людьми исключительно благодарными и щедрыми, без лишних слов предоставляют в моё распоряжение свой частный самолёт, чтобы доставить прямиком до Пекина. Оттуда, как объяснил Матвей, я первым классом полечу домой, мне достаточно будет предъявить свой паспорт. Я, по старой привычке считать каждую копейку, было спросила, сколько с меня за этот шикарный трансфер, но мистер Чэн только благожелательно улыбнулся и мягко положил руку на плечо, сказав по-русски:
– Не думайте о таких пустяках, дорогая госпожа Мария. Вы вернули Матвею бесценное. Это всего лишь знак нашей признательности, – и в его глазах не было лести, лишь искренняя теплота.
Перед самым отъездом мне пришлось пережить несколько тяжёлых минут – прощание с Дашей. Девочка, только-только начавшая мне доверять, узнав, что я улетаю, устроила тихую истерику. Она вцепилась в складки моей одежды мёртвой хваткой, маленькие пальчики побелели от напряжения, а по щекам текли беззвучные, отчаянные слезы. Она не кричала, просто смотрела на меня снизу вверх огромными, полными тоски глазами и шептала, захлёбываясь:
– Не уезжай... тётя Маша, пожалуйста… Я боюсь тут одна... Они все незнакомые...
Моё сердце просто разрывалось. Я опустилась перед ней на колени, стараясь говорить как можно мягче, гладя растрёпанные волосы и утирая слёзы большими пальцами.
– Солнышко, мои мама и папа тоже очень-очень скучают. Уже думают, что их дочка потерялась. Я должна их обнять и сказать, что со мной всё в порядке. Понимаешь?
Даша молча качала головой, не понимая. Взрослая логика была бессильна против детского страха снова остаться в огромном, пустом доме с людьми, чьи лица выглядели совершенно, – даже родного отца, – незнакомыми.
– Мы скоро увидимся, – вырвалось у меня наконец, и я тут же мысленно прикусила язык до боли. «Врёшь, – пронеслось в голове. – Обманываешь ребёнка. Сама не знаешь, что будет завтра». Угрызения совести грызли изнутри: обманывать малышей – один из самых низких поступков. Но что оставалось делать? Оставить её с этим леденящим чувством брошенности? Я так не могла.
И тут, глядя в мокрые от слёзы глаза Маши, подумала: «Вдруг я и правда не обманываю? Если это обещание – не пустые слова для утешения, а предчувствие?» Мысль была такой неожиданной и сильной, что на секунду перехватило дыхание.
Когда машина тронулась, Даша стояла на крыльце, прижав к груди Чебурашку. Она не плакала уже, только смотрела мне вслед огромными, серьёзными глазами, и одной рукой слабо махала мне, а другой – лапкой игрушки. Эта картинка врезалась в память, как фото. Как я в тот момент не разревелась сама, не знаю. В горле стоял горячий, тугой ком.
«Бедная девочка, – думала я, пока особняк Чэнов скрывался из виду. – Опять одна в этом золотом мире. Среди чужих стен, чужих улыбок, чужих правил. Около родного отца, который пока для неё всё равно что инопланетянин». Но чувство долга, тянущее домой, было сильнее. Чувство вины перед родителями, которые наверняка уже с ума сходили от беспокойства. Я ведь фактически исчезла: улетела без чётких объяснений, потом долго не звонила, а когда писала, отсылала какие-то бессодержательные, дежурные сообщения: «Все хорошо, не волнуйтесь». Это было предательством по отношению к ним.
А в довершение всего – Володя. Мысли о нём вносили в мою душу настоящий хаос, с которым я не знала, как совладать. Одна часть моего сердца, тёплая и привычная, ностальгически тянулась к нему. К спокойной улыбке, к нашим двухлетним ритуалам, к предсказуемости и безопасности, которые он олицетворял. Это была любовь-привычка, любовь-дом.
Но другая часть, новая, пробудившаяся и дерзкая, рвалась прочь. К силе, к той бездонной энергии, что исходила от Матвея. К его властности, которая не давила, а зажигала. К миру, где всё было возможно, но где и риск был колоссален. Это было влечение-вызов, влечение-полет.
Эти две силы разрывали меня изнутри, не давая покоя. Возвращение домой было не бегством, а необходимой передышкой. Мне нужно было оказаться на своей территории, в своём старом мире, чтобы понять – тянет ли меня в него по-настоящему, или же я уже мысленно сделала шаг в новый, такой пугающий и манящий.